Вот и двери, ведущие в келью отца Азария. Я занёс руку, чтобы постучать, но сразу передумал. В келье происходила странная возня, сопровождавшаяся пыхтением, похрюкиванием и визгом. Если прислушаться, в этой какофонии можно было разобрать сладострастные постанывания, причём издавали их особи мужского пола.
– Твою ж мать! – вздохнул я.
Моральный облик служителей церкви меня никоим боком не касался – кто я такой, чтобы лезть в чужой монастырь (причём буквально) со своим уставом? Нравятся людям однополые отношения, при этом они никому не мешают и вреда не наносят – и ладно. Тем паче вдруг это любовь?
Однако меня всё равно мутило. При столкновении с реальностью выяснилось, что толерантность и я пошли по разным дорогам. Снова возникло желание развернуться и уйти. Хотя… стоп! Это ж какие козыри идут мне в руки! Стоит только застукать подельников на месте преступления и знай вей из них верёвки.
Я толкнул дверь плечом. В кельях не имелось запоров, так что дверь распахнулась, я шагнул через порог и оказался свидетелем сцены, которую кто-то мог бы назвать препикантной: два потных мужика скачут в порыве страсти. Но от эдакой пикантности меня чуть наизнанку не вывернуло.
– Батюшка Азарий! – желчно воскликнул я. – Срам-то какой! Содом и Гоморра! Вот уж не ожидал, что вы подвержены сему недугу! И да, подрясник опустите, меня ваш тыл не соблазняет.
Красный от стыда келарь отпрянул от молодого послушника с тонким голоском и повадками, кои ещё в первый раз показались мне подозрительными, судорожным рывком одёрнул подрясник и повернулся ко мне. Лицо его было красным от стыда и пота. На щеках заходили желваки.
Мне стало его жалко, но было не до жалости.
– Как там по наставлениям императора Петра Алексеевича? «Артикул сто шестьдесят пять. Ежели смешается человек со скотом и безумною тварию, и учинит скверность, оного жестоко на теле наказать. Артикул сто шестьдесят шесть. Ежели кто отрока осквернит, или муж с мужем мужеложствует, оные яко в прежнем артикуле помянуто, имеют быть наказаны. Ежели же насильством то учинено, тогда смертию или вечно на галеру ссылкою наказать»[11]. У вас как – насильственно или по любви?
Любовники молчали.
– Буду надеяться, что по любви. Образа, вижу, прикрыли. Похвально, похвально. Нечего святым на ваши извращения смотреть, – одобрительно кивнул я, разглядывая завешенные иконы в «красном» углу. – Уж простите, что прервал вас на самом антиресном месте. Дела… – Я нарочно перегибал палку, дожидаясь нужного эффекта.
Клиент, что называется, дошёл до кондиции!
– Ты!!! Пёс шелудивый! Изничтожу! – пароходной трубой заревел Азарий.
Он ринулся на меня, размахивая кулаками.
Я был готов и встретил монаха прямым в челюсть. Тот рухнул, затем попытался встать, но запутался в долгополой рубахе.
– Не надо вставать, отче! Отдышитесь минутку-другую и хорошенько подумайте, чем вам грозит мужеложство (грех великий – я ничего не напутал, да?) и нападение на следователя. Даже не знаю, что хуже. – Я перевёл взор на другого участника мизансцены. – Вы, молодой человек, тоже лишних движений не делайте. Я сегодня нервный, могу и шпагой проткнуть, – для убедительности я потряс клинком.
– Хорошо-хорошо, – испуганно пролепетал юноша. – Что мне делать?
Я не стал разводить дипломатию:
– Одевайся и вали отсюда.
– А как же святой отец?..
– Я о нём позабочусь.
– Но я не могу оставить его…
– Вон! – рявкнул я, чтобы предупредить дальнейшие препирательства.
Послушник не стал испытывать судьбу и исчез за дверью.
Азарий постепенно приходил в себя, злость на его лице сменилась маской обречённости. Мужику одновременно было и стыдно, и страшно. По церковным правилам залетел он по-крупному. О том, что я и сам преступник в бегах, знать ему, разумеется, не стоило.
– Что со мной будет, господин сыщик?
– Тебе лучше знать, пра-а-а-тивный.
На последнее словечко он не среагировал. Действительно, откуда ему знать сленг будущего.
– Донос учинишь?
– Признаюсь, имеются у меня такие намерения, – согласился я.
– Значит, донесёшь, – решил для себя келарь.
– Вы, отче, в гадалку не играйте. Встаньте с пола (холодно тут у вас – просквозит ненароком) и садитесь… да хотя бы на кровать. Я, ежели вы не против, на лавке пристроюсь. Да, и с кулаками на меня больше не кидайтесь: я этого не люблю. Расстраиваюсь сильно и потом плохо кушаю.
– Издеваешься, сыщик?
– Обстановку разряжаю. Вы, отче, подымайтесь. Я ведь сказал, что теперь можно. О здоровье подумайте, поберегите его. Спину опосля прихватит – до конца жизни не разогнётесь. Станете буквой «зю» по земле выхаживать.
– Мне на себя наплевать, бо грешен зело, – мрачно произнёс келарь.
– Зато мне не плевать. Поднимайтесь!
Он внял совету и сел на кровать, теребя растрёпанную бороду.
– Прекрасно. Грехи надо искупать. Так вроде бы в Священном Писании говорится? – не дожидаясь ответа и какой-нибудь цитаты из Библии, я продолжил:
– Зачем парня развратили?
– Развратил?! – поразился Азарий.
– Ну да. Вы – взрослый, умудрённый опытом муж. Он – сопляк голоусый, ничего не знает и не понимает. А вы его в койку тащите. Некрасиво.
