— Дурак, — согласилась Маша. — Какая разница, где я живу в Николаевском, правда? На самом деле, он ужасный человек… Мне, конечно, жаль, что так получилось. Смерть — это страшно! А он смеялся. Когда я в сарае у Люськи была, кто-то решил меня напугать — поджечь хотел… Мне было очень страшно! Я думаю, это тоже был Хвошня. И в доме у Люськи! Откуда он так быстро появился? И что искал в доме? — Маша споткнулась о груду кирпича, сваленного прямо на дороге. — Ой, осторожнее тут!
Роза поотстала, постоянно крутя головой.
— Что можно искать в доме пьяницы и уголовника? — задала она вопрос и тут же крикнула, — Белянка! Зараза! Ты где?
— Доказательства… — Маша задумалась и обхватила себя за плечи. — Он хотел узнать про Зиночку… Про её отношения с…
— Да что вы все помешались на Зинке? — Роза даже ногой топнула. — Шалава она та ещё была! То с одним, то с другим! А мужики вокруг неё вились, как мухи над дерьмом! Что в ней было-то? Тощая, бледная… Одни глаза на лице — вот и вся красота!
— Ну да… — Маша согласилась. — Вы ведь сейчас про Николая Августовича говорите?
— И про него тоже… Да что по десять раз из пустого в порожнее переливать? Шалава она! Стал бы ей подарки Цапельский дарить, а? — Роза упёрла руки в бока.
— Вы про картину? Видели её?
Губы Розы скривились в язвительной улыбке:
— Все видели, как она её домой несла… Каждому, поди, по дороге только в нос не тыкала.
— Вот вы говорите, что мужики вокруг неё вились. А кто ещё?
— А что, мало?! Отстань ты от меня, Христом Богом прошу!
Они оказались на мосту. На другом берегу, между кустов, что-то белело.
— Глянь, не Белянка ли? — показала пальцем Роза.
— Конечно, Люська очень талантлив… И из него получится прекрасный художник, — Маша провела ладонью по тоненьким перилам. — Конечно, это вполне может оказаться правдой… Николай Августович не мог признать ребёнка, но и бросать тоже не хотел… Так получается?
— А разве нет? — согласилась Роза. — На ноже-то его имя было. Буква Л. В завитушках такая. Люсьен, значит… И нож-то серебряный, а мальчишка им палки строгал…
— Да, — кивнула Маша, — именно так.
— Валерка нашёл и к Цапельским понёс. Видать, поумнел наконец-то. Дошло до него, кто его жена была…
— Точно! — Маша посмотрела на бегущую воду под ногами. — Пошёл, а по дороге встретил… Кого же он встретил? Того, кто не хотел, чтобы все узнали. Но ведь в этом нет ничего зазорного… Завещание есть, а Костя всё равно бы поделился! Нет, кто-то очень не хотел, чтобы это случилось… Кто-то так ненавидел Зину, что…
Огромная пчела, или даже целый рой пчёл, вдруг впились Маше в затылок. Она успела только охнуть и зажмуриться. Боль была такой острой и горячей, что по её телу прошла колющая судорога. После того, как её окатило этой кипящей ослепляющей волной, навстречу пришла новая — ледяная.
Маша всегда любила воду. Может потому, что родилась под знаком Скорпиона, а он, как известно, относится к стихии воды, а может кто-то из её предков был моряком, и эта любовь навсегда отпечаталась у неё на подкорке. И она никогда не думала, что захлебнётся или утонет. Это было бы так неправильно… Как умереть от любви. То, что даёт силы, не должно забирать их…
…Вода в реке прозрачная. Такая, что через её толщу виден свет и очертания облаков. И это так странно. Хотя почему же? Глаза её открыты и продолжают видеть. Быть может, когда видение померкнет, оно останется с ней навсегда внутри сознания. Там, за гранью… Хочется сделать вдох. Но что-то отчётливо запрещает сделать это. Губы Маши сжаты, но она знает, что это ненадолго…
Однажды Костя чуть не вышиб дверь в ванной, не дождавшись ответа. А в это время Маша просто лежала под водой и слушала грохот льющейся воды. Представляла себя рыбой в глубине моря. Это только кажется, что вокруг тишина. На самом деле это не так.
…Стучащий шум в ушах постепенно перерастает в гул. Тело становится чужим. Грудь сдавливает с неимоверной силой изнутри. Почему же она не может пошевелить ни рукой, ни ногой?
…Губы медленно разжались против её воли, и Маша почувствовала, как стала наполняться водой. Совсем скоро она соединится с рекой, и они станут единым целым. Последнее, что Маша успела заметить, — это как над ней расползается черная туча, закрывая собой такое прекрасное и желанное небо.
— Не раздави её! Господи, как кости трещат! Чёрт! На раз-два… дыши! Рощина, дыши, твою мать!
Боль возвращает способность чувствовать. Резкая и неотвратимая, она поднимается изнутри, раздирая внутренности в клочья.
Опять вода — она потоком хлынула изо рта, из носа, из ушей. Машу выворачивало наизнанку, заставляя корчиться на земле, словно марионетку. Будто кто-то дёргал её за конечности хаотично и зло. Ей хотелось сжаться в комок, но она не могла сделать даже этого. Её тело больше не принадлежало ей. И даже мыслей не осталось. Какие мысли, если боль поглотила целиком.
— Рощина! Рощина… — глухой голос откуда-то сверху. — Дыши! Не умирай только! Я сам тебя убью когда-нибудь!
Звуки, словно металлические шарики, падают со всего размаха в её мозг и взрываются внутри.
