Воздух здесь был другим. Он пах не прогорклым жиром и дымом, а сухой пылью, старой бумагой и чем-то терпким, мне незнакомым. Стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь скрипом пера из соседней комнаты. Он провел меня в небольшую приемную, где не было ничего, кроме грубой деревянной лавки у стены.
— Жди здесь, — бросил писарь и скрылся за другой дверью, плотно притворив ее за собой.
Во время ожидания напряжение достигло своего пика. Минуты тянулись, как часы. Я сидел абсолютно неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрел в одну точку на стене, чтобы не отвлекаться от репетиции легенды.
Снова и снова прокручивал ее в голове, вживаясь в роль. Готовил ответы на каверзные вопросы, которые мог задать управляющий. В этом безмолвии и чистоте, так не похожей на мой привычный мир, я чувствовал себя еще более уязвимым, чем под занесенной для удара рукой Прохора. Там была понятная угроза, а здесь неизвестность, которая была еще хуже.
Дверь отворилась так бесшумно, что я вздрогнул, упустив момент, когда писарь выглянул из-за нее. Его лицо было таким же бесстрастным, как и раньше.
— Управляющий ждет тебя, — сказал он и снова посторонился.
Я заставил себя подняться. Ноги, казалось, налились свинцом. Сделав глубокий вдох, шагнул за порог, в кабинет Степана Игнатьевича.
Первое, что меня поразило в кабинете — это обилие света и порядок. После вечного полумрака кухни и грязной тесноты казармы, эта комната казалась почти нереальной.
Большое, застекленное окно — немыслимая роскошь по местным меркам — заливало помещение ровным светом. Вместо утоптанной земли под ногами лежали ровные каменные плиты. Воздух был прохладным и пах так, как пах мой кабинет из прошлой жизни, — бумагой, чернилами. Дополнял все едва уловимый запах свечи, что горела на столе в дорогом медном подсвечнике.
Вдоль стен стояли высокие деревянные стеллажи, забитые туго скрученными свитками и толстыми фолиантами в кожаных переплетах. На одном из столов были аккуратно разложены карты местности, прижатые по углам гладкими речными камнями. На другом, рабочем, столе царил идеальный порядок: стопки бумаг, каждая скреплена лентой, несколько заточенных перьев в глиняном стаканчике, чернильница и счеты.
Сразу было видно, что это мозг крепости, и я чувствовал себя чужеродным микробом, попавшим в отлаженный механизм.
Сам Степан Игнатьевич стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на двор. Он не обернулся сразу, давая мне время осмотреться и еще глубже прочувствовать свою ничтожность.
Мужчина был одет просто, но в одежду из качественного, темно-синего сукна, которая сидела на нем идеально. Никаких украшений, никакого оружия. Его власть была не в этом.
— Подойди, мальчик, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос прозвучал спокойно, ровно, лишенный каких-либо эмоций. Это был голос человека, который привык, что ему подчиняются без малейших возражений.
Я сделал несколько шагов и остановился посреди комнаты, чувствуя себя неуместно грязным и оборванным в этой чистоте.
Наконец, он медленно повернулся. Его лицо худое, аскетичное, с высоким лбом было спокойно. Проницательные, серые, как зимнее небо, глаза осмотрели меня с головы до ног.
Степан Игнатьевич смотрел не на мои лохмотья. Он смотрел прямо в душу, и у меня возникло неприятное ощущение, что он видит меня насквозь — все мои страхи, мои планы, мою ложь.
— Присядь, — он указал подбородком на простую табуретку напротив своего стола.
Я сел, стараясь, чтобы мои движения не выглядели суетливыми. Он тоже сел в свое кресло, но не стал отгораживаться столом. Только отодвинул его немного в сторону, убирая барьер между нами, и сложил тонкие, длинные пальцы в замок.
Интеллектуальная дуэль началась.
— Я хочу, чтобы ты рассказал мне о себе, — начал он все тем же ровным голосом. — Не то, что записано в крепостных книгах. Это я уже читал. Я хочу услышать, откуда у тебя, последнего отпрыска рода Вевериных, сосланного на кухню такие… таланты.
Я мысленно поблагодарил себя за подготовку. Он с самого начала показал, что знает мою историю, и моя новая легенда идеально ложилась на его вопрос.
— Вы правы, господин управляющий, я — Алексей Веверин, — начал я, глядя не ему в глаза, а чуть в сторону, как и подобает человеку, говорящему о тяжелом прошлом. — До того, как наш род пал, моя матушка занималась нашим здоровьем. У нас не было средств на лекарей, и она пользовалась знаниями, что хранились в нашей семье. Она умела разбираться в травах и кореньях.
Я сделал паузу, позволяя ему осознать информацию.
— Я был тогда совсем мальчишкой и не был ее учеником. Просто был сыном, который всегда крутился рядом. Помогал ей собирать цветы ромашки для успокаивающих отваров, искал подорожник для ран. Слушал, как она рассказывала, какая трава успокаивает дрожь в руках, какой корень проясняет зрение, какое сочетание продуктов дает силу… Эти знания единственное, что у меня сохранилось, когда я остался один… и единственное, что могло хоть как-то помочь выжить.
