Я замолчал. Легенда не противоречила фактам, а лишь добавляла к ним одну деталь, окрашенную трагедией, что делало ее еще более убедительной.
Степан Игнатьевич долго молчал, его пальцы неподвижно лежали на столе. Мужчина просто смотрел на меня, и в его глазах не было ни сочувствия, ни недоверия. Он беспристрастно анализировал.
— Интересная история, — сказал он наконец. — Она могла бы даже объяснить некоторые… аномалии, что происходят в крепости в последнее время.
Он чуть подался вперед, и его голос стал тише, доверительнее.
— Видишь ли, мальчик, моя работа — следить за порядком, а порядок — это предсказуемость. Когда происходит что-то непредсказуемое, я должен найти причину и разобраться с ней. Пару дней назад смена Игната, самая уставшая в гарнизоне, после твоей каши отработала ночь так, словно только что после отдыха. Сегодня отряд Гаврила, худшие лучники в крепости, после твоей похлебки показали меткость, какой я не видел и у ветеранов. Оба раза — необычная еда. Оба раза — ее готовил ты. Ты ведь не станешь утверждать, что это простое совпадение?
Он не обвинял, а раскладывал передо мной факты, как на шахматной доске, и предлагал сделать ход.
— Я не знаю, совпадение ли это, господин управляющий, — ответил я так же спокойно, как и он. Моя легенда давала мне опору. — Я не колдун. Просто повар. Когда вижу уставших людей, вспоминаю, как моя матушка говорила, что человеку для долгой работы нужна сытная каша из правильных кореньев, чтобы силы не кончались. Я сварил им такую кашу. Когда вижу людей, у которых дрожат руки и мутнеет взгляд, вспоминаю, как она варила похлебку из озерной рыбы и особых трав, говоря, что это делает руку твердой, а глаз — острым. Я сварил им такую похлебку. Просто, чтобы помочь, понимаете?
— Значит, твоя матушка была настоящей чудотворицей, если ее простые рецепты превращают отбросы в элиту за одну ночь, — в голосе управляющего впервые проскользнула нотка едкой иронии. — Ты должен признать, что это звучит как волшебство.
Это был прямой удар. Он пытался загнать меня в угол, заставить признать сверхъестественную природу моих способностей, но я был готов.
— Я не знаю таких слов, как «волшебство», господин, — я позволил себе поднять на него глаза. — Я знаю слова «горячо» и «холодно», «горько» и «сладко», «сытно» и «пусто». Моя матушка говорила, что любая еда — это лекарство или яд, все зависит от того, как ее приготовить и для кого. Я вижу проблему — и пытаюсь решить ее тем, что у меня есть, а результаты… результаты вы видели сами. Разве важно, как это называется, если воины крепости становятся сильнее?
Мой ответ повис в тишине кабинета. Это была дерзость облеченная в форму смиренной логики. Я не защищался, а апеллировал к его прагматизму. Перекладывал бремя оценки с моих методов на пользу для дела.
Степан Игнатьевич откинулся на спинку кресла. На его тонких губах промелькнула тень улыбки. Кажется, он оценил мой ход и получил ответ, который хотел.
Не правду. Он получил подтверждение, что я — не случайность, а контролируемый, пусть и непонятный, ресурс и что этим ресурсом можно управлять.
— Ты очень необычный мальчик, — сказал он медленно и даже с некоторым восхищением. — Очень. Ты прав. Результат — это единственное, что имеет значение.
Короткая, почти незаметная улыбка управляющего погасла так же быстро, как и появилась. Он снова стал серьезен, но атмосфера в комнате изменилась. Допрос окончился. Начинался деловой разговор.
— Хорошо, знаток трав, — его голос стал еще тише, словно он боялся, что стены могут подслушать. — Оставим стражников. Их бодрость — приятный, но второстепенный бонус. Поговорим о вещах более важных. Ты знаешь, что княжич Ярослав болен?
Вопрос снова повис надо мной как лезвие гильотины. Это был переход через Рубикон. До этого момента я мог притворяться, что мои действия — лишь инициатива рачительного раба. Теперь речь шла о наследнике рода Соколов, и любая ошибка, любое неверное слово могло стоить мне не просто здоровья, а жизни.
Я опустил голову, изображая страх и сомнение, которые, впрочем, мне не нужно было даже изображать — они сжимали мое сердце. Теперь нужно контролировать каждое слово.
— Господин управляющий, я всего лишь поваренок, — проговорил, тщательно подбирая слова. — Я не смею говорить о делах благородных господ…
— Говори, — отрезал он. В его голосе не было угрозы, но была непреклонность. — Я позволяю тебе говорить и хочу услышать твое мнение.
Я сделал паузу, словно собираясь с духом. Это был мой главный ход. Нужно исполнить его безупречно.
— Я невольно слышал разговоры на кухне, господин, — начал, вспоминая встревоженный шепот служанки Алены. — Говорят, лекарь Демьян дает княжичу отвары для бодрости, но он лишь слабеет с каждым днем. Говорят, он жалуется на тяжесть от еды и почти ничего не ест. Позвольте высказать дерзкую мысль…
Я поднял на него взгляд и Степан Игнатьевич кивнул, дозволяя.
