Интереснее всего – рецессивный тип наследования. Наследство есть, но его не видно. А потом вдруг возьмет и обнаружится. Как в детективном романе. Открытые раны. Кровь не свертывается. Раньше она заставляла учеников срисовывать генеалогическое древо европейских династий… Начиная с Виктории, и почти, до настоящего времени. Разветвленные линии. Фантастический пример гоносомного наследования. Ей приходилось раскладывать доску, чтобы уместить всех. Первую носительницу, ее дочерей и внучек. Все они были здоровы. Но с хорошеньким «наследством». По всей Европе наследили. Виноватые матери и их рано ушедшие сыновья. Выделены красным мелом. Половина мальчиков из-за этого умерла. Безобидные падения. Небольшие автомобильные аварии. Легкие царапины. Внутренние кровотечения. Консервированной крови не было. Последний царевич. Жизнь, висевшая на волоске. Даже без революции.
Слухи об этой схеме распространились по школе, и ее вызвали к директору школы Хагедорн. Пришлось выслушивать обвинения в том, что она якобы агент классового врага. Приспешница контрреволюции, реваншизма. Это нужно было видеть! Как будто она прилюдно размахивала знаменем Померании. Ну, разумеется: свежие гены могут быть только у коммунистов. Но Хагедорн ничего не мог с ней сделать. Ведь она представила биологическое доказательство того, что аристократия истребила себя намеренными инбридинговыми браками. Она же не знала тогда, что короли все еще существуют. Сказочные персонажи. Герои чехословацких детских фильмов. Но прогрессирующая редукция предков – это факт. Скаковых лошадей они умеют разводить, а вот с престолонаследниками у них не складывается. Такая вот генетическая наивность. Они же всегда следили за чистотой крови, а не за геномом. Говорили, что кривой Решке тоже был родом из католической деревни, где все спаривались между собой, до войны. Усиление нежелательных признаков. Инбридинговая депрессия, всегда проявляется сначала в области, рта. Вот у Габсбургов была абсолютно деформирована нижняя челюсть. У страусов дряблые клювы. Просто в стране пока еще недостаточно племенных производителей. Не знаешь, какие птицы тебе достаются. Приходится спаривать животных неизвестного происхождения. Игра в жмурки. Это не селекция. Селекция возможна, только когда известно, какое яйцо от каких родителей. По крайней мере, самцы еще способны покрывать самок. Пусть даже в присутствии Вольфганга. Вольная случка. У каждого самца – по две самки. Жена главная и жена дополнительная. Вечное трио. Страусы живут по трое. Самцы высиживают птенцов ночью, самки – днем. Как просто все можно устроить.
Перед ней лежало генеалогическое древо семьи с арахнодактилией. Мужчина и женщина. Круги и квадраты, которые производили на свет новые круги и квадраты. Тонкие линии, разветвляющиеся все дальше. В расчет брались только родившиеся дети.
У Вольфганга тоже были две самки. Двойной приплод. Две жены, три ребенка. Квадрат между двумя кругами – Илоной и ней. При этом ее ничего не связывало с этой женщиной. Но родственников выбирать не приходится. Если это бывшая жена твоего мужа, или седьмая вода на киселе. Ведь даже детей нельзя выбрать. Можно только выносить. Кровное родство ни к чему не обязывает. На заботу генов полагаться не стоит. Даже на их эгоизм. Надежды на внуков мало. Линия в пустоту. Тупик. Конец развития. Клаудии уже тридцать пять. Но страусы своих цыплят тоже никогда не видят. В мире животных не принято заглядывать в гости по воскресеньям. Не стоит ждать благодарности, и права на возврат тоже не существует. Ни близости. Ни понимания. Даже никакого сходства. Распределение хромосом при мейозе происходит произвольно. Никогда не знаешь, что получишь. Большинство детей непохожи на своих родителей, может, есть один-два одинаковых признака. Все остальные – разные. Наследование цвета глаз – полигенно. А с наследованием цвета волос еще сложнее. Это все невозможно предсказать. Можно только старательно идентифицировать постфактум. Клаудия получила свои каштановые, непослушные, как собачья шерсть, волосы от Вольфганга, а светло-зеленые глаза – от его матери. Признаки Инги в этом ребенке, очевидно, пробиться не смогли. «А я красивая?» – спросила ее однажды Клаудия. Что прикажете на это ответить? Ты выглядишь забавно. Широкое лицо, темные веснушки, небольшой перекрывающий прикус. Забавно – это же хорошо. Морщинистый кусок, страшный, как послед. Кто это сказал? Ее мать. Инга все еще не могла поверить, что эта женщина ее родила. Не было достаточных доказательств. Или это она сама сказала Клаудии? Иногда она думала, что Клаудия вовсе не ее дочь. Хотя она же присутствовала при ее рождении. Схватки длились тридцать шесть часов. Полтора суток. Через двадцать часов она уже не верила, что действительно родит ребенка. Была уверена, что это все неправда. Обман. Надутый живот, а в нем – ничего. Возможно, опухоль, но не ребенок. Мальчик, говорили все, потому что живот был таким огромным. Она переходила две недели. Прежде чем пустить ее в родильный зал, медсестра в душевой засунула ей в задний проход красный резиновый шланг. Два туалета за дощатой перегородкой. Черно-белая плитка, как в мясной лавке. По ногам текла холодная вода. Теплой не было. Якобы перебои с электричеством. «Сжимай», – рычала сестра и поднимала сосуд с водой все выше. Все снова и снова: «Сжимай!» Ей страшно хотелось избавиться от всего: от воды, от дерьма, от ребенка. Наконец-то вернуть свое тело себе. Кто-то сказал: «Три сантиметра». А потом: «Еще не скоро. Давайте капельницу». А. когда она почувствовала, что начинается, рядом никого не оказалось. Ни медсестры. Ни врача. Все столпились вокруг женщины, лежащей через две кровати, – у нее во время родов случился эпилептический припадок. И она совершенно отключилась. А Инге пришлось лежать одной. Эпилептичка потом своего ребенка принимать не хотела.