Касым впервые засомневался в себе. И эти сомнения, абсолютно до сих пор не знакомые ему, начинали притуплять инстинкты, порождали неуверенность. Он понимал, что надо стиснуть зубы, терпеть, ожидая непременного спасения, но в данный момент упорство ему представлялось на редкость неуместным: он был болен. По физическому состоянию Касым уступал лишь Маруфу — прожил две недели после кораблекрушения на одной крапиве и надеждах, — но сухой воздух, бесконечная плоскость равнины, отсутствие в рационе рыбы, грязная земля с ее обычаями наградили его судорогами, спазмами, лишили остроты ощущений. Хуже того, он чувствовал, как покидало его обычно бодрое настроение и, что самое страшное, рождалась зависть к тем, кто в неблагоприятных условиях сохранял присутствие духа. Ему казалось, что Зилл, Исхак и Юсуф черпали силы во взаимных спорах, прибегая к какому-то неизвестному шифру, как будто специально придуманному, чтобы Касым ничего не понял. Не будь он в таком смятении, вскрыл бы смысл с точностью и проницательностью брадобрея, не видел бы теперь в них предателей, не гадал бы, как доказать свое превосходство на деле и не пугался бы до потери сознания хищной пантеры. В какое-то лихорадочное мгновение, наполовину очнувшись, он услыхал непонятные звуки, демонический хохот и узнал смех Даниила. После гибели Таука копт как бы ушел в себя, погрузился в идиотизм или в другое опасное состояние, и Касым, желая приструнить Даниила, с помощью дисциплины прочистить ему мозги, обходился с бывшим ныряльщиком особенно круто, приказывая всю ночь стоять в дозоре, несмотря на его дурное душевное состояние. Сначала Даниил с маниакальной готовностью исполнял поручения. А сейчас в отрывистом лае бешеной собаки Касым впервые услышал настоящее сумасшествие.
Он с трудом опомнился, увидев две фигуры на равнине над руслом, но как только поднялся на ноги, земля под ним заколыхалась корабельной палубой, внутренности свернулись в плотный клубок, изо рта хлынула кислая рвота, и Касым сразу рухнул на четвереньки. Сделал несколько глубоких вдохов, набрав в грудь уже согревшийся воздух, проморгался, протер глаза от пыли, посмотрел на небо, где в зодиакальном свете ложной зари виднелись первые проблески дня. Встал, стараясь сохранить равновесие, нечаянно наступил в другую лужицу блевоты еще кого-то стошнило, — едва не угодил в дотлевавший костер, с трудом потащился к хохотавшему Даниилу и рядом с ним тупо стоявшему Маруфу, который ощупывал наглазную повязку.
— В чем дело? — сварливо спросил Касым, вынужденный повторить вопрос, в первый раз прозвучавший невразумительным хрипом.
— Ушли, — прохохотал Даниил.
— Кто? — Сначала капитан подумал, будто речь идет о Юсуфе, Исхаке и Зилле, но, бросив быстрый взгляд на дно русла, увидел их спящими.
— Две верблюдицы, — объяснил Даниил.
Касым поспешно оглядел животных, бродивших поблизости — Сафру, черную верблюдицу Таука, еще трех с ногами, забрызганными зелеными экскрементами, — и вновь обратился к копту: — Что ты мелешь? Какие верблюдицы?
— Две, — махнул вслед рукой Даниил. — Просто взяли и ушли.
Касым принялся пересчитывать. Действительно, вместо семи осталось лишь пять.
— Куда они ушли? — требовательно спросил он.
— Обратно в Багдад, — ответил Даниил, сдерживая ухмылку.
Касым сердито прищурился.
— С ума сошел? — рявкнул он, только сильнее рассмешив Даниила. — Почему ты их не удержал?
— Они привязаны не были.
