— Мы все умрем, если вскоре не найдем воду. — Касым впервые признал, что команде, возможно, угрожает гибель, и мигом нашел подходящего козла отпущения, ответственного за пропавшие бурдюки.
— Даниил во многом еще мальчишка, — заметил Юсуф.
— И я был когда-то мальчишкой. А глупостей не делал.
— Его друг погиб.
— И у меня друзья погибали.
— Солнце сводит его с ума.
— Да? А я, что, не под тем же солнцем живу? — переспросил Касым. — Разве оно меня сводит с ума?
— Едва ли он способен переносить тяготы так, как ты. Как любой из нас.
— Чем это он заслуживает особого обхождения?
— Я просто не думаю, что в такой ситуации наказание идет на пользу.
— Он свихнулся. Ты его видишь. Слышишь, как хохочет.
— Подольше помочись на любое растение, и на нем шипы вырастут.
Касым хотел сплюнуть, но слюны не нашлось.
— Не оспаривай мои решения, — буркнул он. — Предупреждаю.
Капитан бросил вызов; Юсуф редко чувствовал столь горький вкус отступления. Он отвел глаза, глядя в трепетавший от жары воздух, и задумчиво напомнил:
— Тебе всегда нравился Даниил.
— Никто мне не нравился, — отрезал Касым, хотя фактически трудно было холодно относиться к смешливому парню.
— Прискорбно было бы лишиться надежного подручного на палубе.
— Если когда-нибудь нам удастся вернуться на палубу, — с неожиданно мрачным прозрением сказал Касым, — мне будет глубоко плевать на подручных.
Они ехали по кремнистой равнине, где жизнь, кажется, существовала только в воспоминаниях: в окаменевшем верблюжьем помете, начисто ободранных грифами скелетах антилоп, засохших стволах деревьев, кольях на месте бывших палаточных лагерей. В мерцавшем жаре, поднимавшемся от равнины под убийственно палившим солнцем, оживали зловеще дрожавшие миражи, которые вскоре затмили единственный зрячий глаз Маруфа, объявившего сперва, будто поблизости видит источник, потом караван нагруженных мулов и путников, потом чудовищную змею, и, прежде чем команда успевала оправиться от недоумения и разобраться в происходившем, все растворялось в клубах раскаленного воздуха, существенно подрывая доверие к единственному достоинству Маруфа, оправдывавшему его существование вместе со сверхъестественной нечувствительностью к боли. Поэтому, когда Маруф почуял неподалеку колодец, ему сперва никто не поверил Маруф и сам быстро в себе усомнился, так что они вполне могли проехать мимо, если бы он в надежде спасти репутацию в последний раз настойчиво не повторил, что вода рядом, на расстоянии лошадиного галопа.
— Колодец, — с максимально возможной убедительностью проговорил Маруф. — Точно вижу.
— Успокойся, — бросил Касым. Но сам пришел в такое отчаяние, что, вместо того чтобы, не оглядываясь, продолжить путь, как поступил бы в обычных обстоятельствах, действительно повернул и присмотрелся. Кажется, что-то заметил, как ни противно было ему в этом признаться, но и не мог с уверенностью утверждать. В любом случае, он вновь почувствовал гордость — нечастая радость, — развернув, к удивлению других, верблюдицу, чтобы взглянуть поближе.
Собственно, верхний край колодца находился на уровне земли и не был виден на расстоянии; они заметили только ореол вокруг выцветшего верблюжьего помета и блеск почти сломанного ворота.
— Может быть, вода высохла, — предположил Юсуф, когда все жадно столпились вокруг.
— Не высохла, раз так воняет, — радостно возразил Касым.
— Чую, — подтвердил Маруф. — Рыбьим жиром пахнет.
— Вот видите? — торжествующе спросил Касым.
— Может быть, ее пить нельзя, — заметил Юсуф.
— Я пил воду, которая простояла недели, кишела червями. Меня никакая вода не отпугивает.
— Правда, ты пил воду в Басре, — признал Юсуф. — Не знаю, все ли к этому готовы.
Колодец являл собой жалкое зрелище: ворот погнулся, растрескался, веревки ослабли, провисли. Они опустили в него кожаный бурдюк и, вытаскивая его затем, с надеждой прислушивались к падавшим глубоко внизу каплям. Но на полпути бурдюк зацепился за что-то.
— Не идет дальше, — буркнул Маруф, щурясь в колодец и дергая ворот. — Где-то застрял, как за зуб зацепился.
— Пускай кто-нибудь спустится и отцепит, — решил Касым, щурясь на Даниила. — Ты, — велел он. — Полезай.
Даниил рассмеялся сквозь зубы.
— Я полезу, — шагнул вперед Исхак.
— Нет, я, — Юсуф отодвинул аскета в сторону.
Касым неодобрительно насупился.
— Я хочу, чтобы он полез, — ткнул он пальцем в Даниила.
— У меня опыт есть, — напомнил Юсуф, умевший ловко лазать по стенам.
— Я сказал, он. И пускай поторопится.
Юсуф, никому не оставив времени для споров, уже схватился за одну веревку и начал спускаться в колодец.
— Эй! — крикнул Касым. — Эй!..
