– Сомнительная перспектива. Сомнительная и с точки зрения здравого смысла. Ну хотя, двести лет можно и подождать, тогда и книжку оценим.
– Ну и гад же ты, Вова-карлик.
– Я просил тебя…
– Больше не буду. Пить будешь, американец?
– Буду.
– Что-то в тебе от прошлых времён осталось. Будь здоров!
Все выпивают, Рубикон интервью пройден, виски разгладило рубцы на сердце и лице, все подобрели.
– Твой пассаж о моих американских учителях… Этот феномен давно зафиксирован в анналах – настоящий русский писатель, почвенник и славянофил, не может жить без американской литературы, потому что она – наша.
– Как понимать?
– Вовастый, не хочу перечить, наконец, встретились, не говори ничего, как любил тебя до и после, так и люблю, старая ты, берберская сволочь… Мы не виделись лет десять, может, больше, а ты со мной всю жизнь…
– Лёха, ну ты чего… Конечно, я не хочу быть жёстким и циничным…
– Будь справедливым и добрым…
– …Но согласись, вся твоя книга достаточно… как бы сказать помягче… просто написана, при этом пронизана идеей авторского совершенства и несовершенства всех остальных.
– Превосходство – с этого начинается писатель. А в простоте – весь кайф. Как у Шишкина, одноимённых конфет (конфеты «Бурые мишки на Севере» – прим. Жирафова) или Буковски.
– Опять этот Буковски… Я, например, не считаю его чем-то выдающимся.
– Ты – дурак.
Наливают и пьют по чуть-чуть, Авгурия прильнула боком и частью бедра к Жирафову: он теплее, чем кожаный диван.
– Хорошо. Поясни свои му…цкие посвящения и регалии – «Кавалер подвязки…, кошечка из Амстердама…» и прочее.
– Это всё правда.
– Что правда?
– Что я – Кавалер и был знаком с кошечкой из Амстердама.
– Девица легкого поведения?
– Нет, настоящая уличная кошечка, которая жила неподалёку от моего жилища. Ведь я, Бобка, жил в Амстердаме, был уважаемым человеком, пил «Бордо» того года, кушал настоящий сыр и голландскую селёдку. Да, такое время…
– Ох, чёрт… – вздыхает, Жирафов опять воспользовался паузой и всем наливает, не чокаясь, выпивает самостоятельно.
– …А Почетный житель деревни Отрада?
– Это – Награда, рифмую, я ведь – «последний поэт деревни»…
– Был Есенин…
– …Милая деревенька, жителей – всего две бабки-поскакушки, целебный воздух, чистый горизонт – от заката до рассвета… Хлеб им возил раз в неделю. Они согласились присвоить мне почетное звание. После бани как-то раз… Мы выпили…
– Куда без этого, твой творческий путь удобрен водкой и самогоном…
– …Выпили водки, а не крови, потому как крещёные, не то, что некоторые…
– Оставь свой дремучий антисемитский юмор!
– За это нужно выпить!
Пока Боб осмысливал, за что нужно выпить, Жирафов уже выпил, Авгурия отрубилась, поэтому стенограмма дается по памяти оставшихся.
– Твое чувство юмора давно вызывает тревогу… Назвать меня антисемитом, по крайней мере, несправедливо. В школе, когда дремучие недоброжелатели и арийцы из коммуналок пытались увязать твой маленький рост и происхождение с твоей физической слабостью – напомню, ты был маленький и слабенький – кто тебя защищал, поц?
– Хорошо, хорошо, не заводись…
– Сомнения в твоей адекватности и чувстве юмора были посеяны созданным тобой Институтом Кошмаров и Сновидений. Я был уверен, что это блестящая афера…
– Не хочу тебя обижать…
– Уже не сможешь, я слишком много выпил, а потом – я твой перманентный друг и почитатель твоих попыток стать песнопевцем.
– Чтобы ты знал – я известный поэт, есть разные премии и звания…
– А звания «говнюка» нет на подушке?
– На какой подушке, алкаш?
– Которую понесут за тобой, великим и известным…
– Опять ты…
– Всё, вернемся…
Авгурия проснулась, чмокнула и снова заснула, ох, это классика.
– Старик, ты пишешь всю жизнь, известный поэт, а чувство удовлетворения наступило?
– Ну…
– …Или мы тут все уже импотенты, в широком смысле этого слова?
– Что ты всё хамишь?
– Хорошо, я – импотент, а ты – девственница, у тебя все изнасилования и творческие подъёмы – впереди.
– Что тебя так волнует эта тема?
– Тема творчества?..
Опять пьют, задумались, Жирафов думает о женщинах, Друкпер – о чём, мы не знаем; следует признать, что Жирафов затронул острую проблему – нужно ли писать (некоторые говорят – творить) дальше, если как мужчина ты уже не нужен бабам. На этом сломались многие – Шекспир и старина Хэм, Вальтер Скотт и Л.Н. Толстой (с.р.л.), например. Да… нужно выпить…
Долгая пауза.
– Ты, наверное, слышал о том, что в Германии собираются переиздать «Майн Кампф»?
– Гитлера?
– Да, написано Гитлером.
– Надеюсь, что новое издание будет без картинок. (Пауза) Чтобы не привлекать неграмотных. Шучу. Не удивлюсь, если спустя какое-то время этот опус издадут в виде комикса или мультика.
– Тебе не кажется всё это странным.
– Кажется, и уже давно. Но я верю в будущее
– И?..
– Всех рассудит, покарает Господь Бог. И вашим Гитлером будут разжигать костры, чтобы согреться.
– Какое же место займет твоя книга?
– Достойное. На ней будут сидеть, чтобы не было простатита и геморроя.
– И для книги ты считаешь это достижением?
