Это было самое пустынное место, какое Жоссерану доводилось видеть. Купол мечети обрушился много лет назад, и лунный свет просачивался сквозь свод, пятнами ложась на каменные плиты пола и сломанные черные балки. На стенах были следы пожара, возможно, оставленные воинами Чингисхана полвека назад.
Жоссеран и Уильям сидели в стороне от остальных. Татары сгрудились у своего костра, мрачно перешептываясь и бросая враждебные взгляды в сторону Уильяма. Но Жоссеран их не боялся. В армии Хубилая татары научились железной дисциплине, и они доставят их в целости и сохранности до места назначения, хотя он знал, что Злюка, по крайней мере, с удовольствием перерезал бы им обоим глотки.
Жоссеран посмотрел вверх. Сквозь руины крыши он увидел, как на северном небе появилась одинокая звезда. «Это Золотой Гвоздь. Там боги привязывают своих коней».
Возможно, его выбило из колеи падение Уильяма, или тот первый за день взгляд на Крышу Мира, но сегодня бремя его жизни давило на него тяжелее, чем когда-либо. При всей своей риторике он все еще был христианином, и в сердце своем жил в ужасе перед своим грозным Богом. Сегодня он сожалел о своих кощунствах, или, вернее, боялся их последствий.
Уильям сидел, сгорбившись у стены, его лицо было скрыто капюшоном рясы. Жоссеран измерил расстояние между ними: всего несколько шагов, и все же для него это было такое же великое путешествие, как их одиссея от Акры до Шанду. Но не Бог заставил его подняться на ноги и преклонить колени перед священником. Скорее, он просто устал. Он не мог нести свое бремя ни шагу дальше.
— Уильям, выслушай мою исповедь, — прошептал он и упал на колени.
Уильям вздрогнув, посмотрел на него. Когда он заговорил, его голос был нежным, как у женщины.
— Я принесу свои облачения с верблюдов, — сказал он и пошел, чтобы собрать атрибуты своего сана и спасти хотя бы одну душу для Бога.
***
— Моя мать умерла, когда мне было девять лет, и мой отец, барон де Монжизор, женился на дочери дворянина из Труа. Ее звали Катрин. Она была намного моложе моего отца и, возможно, всего на пять лет старше меня. У нее были глаза черные, как грех, и когда она смотрела на меня, меня охватывал жар. Я был всего лишь мальчиком, семнадцати лет, и чресла мои были воспалены и горели, как открытая рана.
— Продолжай, — пробормотал Уильям. Он чувствовал, как на них смотрят татары: безумный христианский шаман с пурпурной епитрахилью на шее; гигантский варвар на коленях перед ним.
— Я постоянно искал ее взгляда, но она меня игнорировала, оставляя в исступлении отчаяния. Всякий раз, когда она проходила мимо, я ловил ее запах. Я не мог спать по ночам; я просыпался в поту и проливал свое семя в руку всякий раз, когда думал о ней. Я даже молился в часовне, чтобы он умер, чтобы я мог обладать ею. Я был потерян в своем нечестивом поклонении ей.
Он остановился, провел рукой по лицу. Одна лишь мысль о ней снова заставила его вспотеть.
— Мой отец был рыцарем, известным в Бургундии. Каждый день он учил меня владеть мечом и копьем, сражаться верхом на коне. И все время, пока мы упражнялись, я хотел, чтобы он убил меня, так мне было стыдно.
— Однажды я взял ее, когда мы вместе ехали верхом. Все произошло быстро, прежде чем я даже понял, что сделал. Одного этого греха было бы достаточно для моих юных костей. Я утолил свою юношескую похоть, разве этого было мало? Но нет, я жаждал большего.
Он глубоко вздохнул, его голос охрип.
— То, что случилось потом, не было случайностью. Мой отец был в Париже. Я пришел к ней в покои, все время желая, чтобы дверь была заперта, даже надеясь, что она закричит слугам, опозорит меня перед всем домом. Вместо этого она приняла меня в жар своих объятий, и в ту ночь мы стали любовниками.
Он остановился, вспоминая.
— Ты не можешь знать, как больно говорить об этом тому, кто отрекся от женщин. Потому что, видишь ли, все время, пока я любил ее, я и ненавидел ее тоже — за то, что она сделала с моим отцом и во что она превратила меня. Она наставила ему рога, и она заставила меня презирать себя до глубины души.
— Мой отец был вызван ко двору королем вместе с несколькими другими дворянами. Людовик надеялся убедить их присоединиться к нему в святом вооруженном паломничестве в Святую землю. Но мой отец старел, и когда он вернулся от двора, он сказал мне, что просил разрешения не ехать. Но несколько дней спустя, без объяснения причин, он передумал и начал готовиться к крестовому походу. Я могу лишь предположить, что он догадался о том, что произошло в его отсутствие, и это помутило его разум.
Он остановился и прокашлялся, ибо говорить становилось все труднее.
— Он вооружил дюжину крестьян, чтобы те сопровождали его в великом паломничестве, и продал десять гектаров земли, чтобы снарядить этот поход. Сама Катрин нашила алый крест на плечо его сюрко.
— После его отъезда я остался в Монжизоре хозяином поместья и земель. Теперь Катрин обнаглела. Она приходила в мою комнату каждую ночь. Но поскольку она боялась понести, то заставляла меня брать ее лишь запретным путем.
