— И так выслушайте мою исповедь, в год от Воплощения нашего Спасителя тысяча двести девяносто третий. Я спал со своими грехами тридцать три года; я больше не могу их нести. Скоро свеча догорит и умрет, оставив меня здесь, во тьме. Я часто смотрел из этого окна на восток, и мои мысли уносились в те места, что я знал в те дни. Сегодня на подоконнике снег; где-то там будет снег на Крыше Мира, и татары снова поведут свои стада вниз, в долины, на зиму. Я помню их, моих спутников, во дни моей славы и моего греха. Помолитесь за меня сейчас, я умоляю вас, когда я иду на встречу со своим судьей.
Аббат поспешно покинул келью. Исповедь монаха пробрала его до самых костей: все эти рассказы об идолопоклонниках, о чужедальних землях и о дьяволицах верхом. Бред грешного, угасающего разума! Он ничему не поверил. Он сомневался, бывал ли этот старик вообще где-то восточнее Венеции.
И все же, когда он спешил по темной монастырской галерее, его лица коснулся внезапный холод — словно из ниоткуда налетел ветер, и ему почудилось, будто он задел самого Дьявола.
***
