Жоссеран повесил крест на шею. На коже он показался странно теплым. Потом они пили чай, пробовали засахаренный миндаль с эмалированного блюда, и Симон пытался объяснить Жоссерану основы аль-джибры. «Дома, — подумал Жоссеран, — я бы напился эля до беспамятства, рвал бы зубами говяжий окорок и без умолку болтал о рыцарских турнирах. Может, я здесь и впрямь размяк».
Он попрощался с другом и пошел вверх по переулку к замку. Как странно, что я чувствую себя здесь как дома, среди этих торговцев с ястребиными глазами и женщин под чадрами. На латыни я говорю чаще, чем на французском, а на арабском — чаще, чем на латыни. Его лучший друг был не воином, а язычником и ростовщиком, и благодаря ему он знал Талмуд, Коран и Каббалу так же хорошо, как Евангелие. Он нашел больше родства с человеком, чьи предки убили Христа, чем с людьми своего круга.
Он боялся, что становится чужим для братьев по оружию и чужестранцем для друзей. Но если ему не суждено будет вернуться из Алеппо, он все же надеялся обрести рай. Хотя бы там, быть может, найдется уголок, где ему будет место.
***
Ферганская долина
Степи припорошило снегом. Воздух был хрупким под бескрайним синим небом. Две фигуры, закутанные в меха, вырисовывались на фоне утреннего солнца; их широкоплечие кони шли шагом.
— Тебе непременно нужно было победить, — сказал Тэкудэй. — Он был бы не хуже любого другого мужа. Отец этого хотел. Его отец этого хотел. Мне кажется, может, и ты сама этого хотела. Но нет. Тебе нужно было победить. Тебе всегда нужно побеждать.
Она не обращала на него внимания. Ее дыхание превращалось в белые облачка.
— Тебе все равно придется когда-нибудь выйти замуж, — наступал он.
«Он завидует», — подумала она. Эта зависть жгла его изнутри, ибо он был не таков, как Гэрэл. Гэрэл вечно пьян от черного кумыса. Его больше ничего не волновало. Тэкудэй же был воином с душой воина. Но простоватым. У него не было ни ума полководца, ни ловкости хорошего наездника. Она знала, что боги одарили ее и тем и другим, и брата злило, что она и охотница, и наездница лучше него.
И что отец любит ее больше всех, как когда-то любил ее мать. У отца теперь было еще три жены, а также наложницы, по татарскому обычаю, но горевал он по-прежнему по Баягучин.
Она умерла, когда Хутулун было десять лет. Баягучин была первой женой Кайду. Хутулун помнила ее сильной, прямой и с таким же крутым нравом. Она была женщиной истинно татарского склада; говорили, что даже Чингисхан боялся своей жены. Но Хутулун унаследовала от матери не только ее пыл, но и ее дар провидицы.
Внезапно в степи что-то шевельнулось. Два сурка-тарбагана, шагах в двухстах от них, растерянно свистнули при появлении незваных гостей в бескрайней пустоте. Один метнулся под землю, другой замешкался, недоуменно дергая головой, задрав хвост.
Хутулун первой вскинула лук к плечу, стрела уже была в ее правой руке; движения ее были так быстры и отточены, что казались естественными, как моргание. Ее первая стрела — на вторую времени бы не хватило — чисто пробила зверьку череп; смерть была быстрой и милосердной. Еще немного еды в котел на ужин, немного мяса для зимней похлебки.
Тэкудэй еще даже не натянул тетиву. Он вложил стрелу обратно в деревянный колчан на поясе. Их взгляды встретились.
Он ненавидел ее.
***
Тамплиерская крепость в Акре
Над маяком взошел сарацинский месяц — идеальный серп. Жоссеран стоял на крепостной стене, глядя на спящий город. Он слышал, как внизу океан с шумом бьется о скалы.
Во тьме высился огромный монастырь Святого Саввы, стоявший на холме между венецианским и генуэзским кварталами. Жившие там монахи покинули его несколько лет назад, и он тут же стал яблоком раздора между двумя соперничающими купеческими общинами. Каждая пыталась завладеть им — сначала через судебные тяжбы в Высоком суде, затем силой. Уличные стычки переросли в полномасштабную гражданскую войну, в которой баронам и военным орденам пришлось принять чью-либо сторону. В конце концов, само выживание государств крестоносцев зависело от морской мощи итальянских купцов.
Война завершилась морским сражением у берегов Акры всего восемнадцать месяцев назад, в котором венецианцы потопили двадцать четыре генуэзских корабля. Папе удалось кое-как слепить непрочное перемирие. Но спор все еще тлел, и генуэзцы теперь покинули Акру и перебрались в Тир, что на севере.
А ведь мы должны были сражаться с сарацинами.
В темноте Жоссеран различал и другие приметные места: высокий, изящный силуэт церкви Святого Андрея; дворец губернатора в венецианском квартале; собор Святого Креста; доминиканский монастырь в Бургос Новос; и вдали, у северных стен, — Проклятую башню и башню Святого Николая.
