— Я слышал, что лекарь, поднявший вас на ноги, сотворил настоящее чудо. Кто это был? Я считаю своим долгом знать о каждом выдающимся чародее или маге. Мысли о них греют мою душу. Так я чувствую, что Дагмер был отдан Брандам ненапрасно.
— Это был мальчишка Локхартов, и я не верю, что вы не знали об этом. Что вы желаете от меня?
— Я хочу, чтобы вы
— Вы очень юны, король, — глава Священного караула отшатнулся назад и сощурился из-за света, упавшего на его землистое лицо. — Со свойственной юности заносчивостью вы думаете, что весь мир вращается вокруг вас, вашей короны и ваших людей. Чем раньше вы увидите, что им не чужды зависть и подлость, тем дольше сможете удержать власть. Я верю, что однажды вы откроете глаза и поймете, насколько я необходим вам. Но вы устыдили меня. Теперь позвольте покинуть вас. Я спешу выразить благодарность сиру Стейну — он вырастил прекрасного сына. Им может гордиться весь Дагмер.
Лица Локхартов перекосились от удивления, когда Тревор оказался рядом с ними. Ивэн уже не слышал его, да и это было ни к чему. Эти слова были предназначены не ему, а семье, о которой он мечтал, но никогда не имел.
Он предпочел наконец вырваться из храма и, оказавшись за его дверями, тихо выдохнул, вспомнив тот день, когда он впервые стоял у его стен. Теперь все вокруг сверкало от изморози, искрилось в лучах холодного зимнего солнца. Он не мог принять, что когда-то смотрел на Дагмер со страхом. Прошло время, и теперь его переполняла любовь к реке Рейе, скрывшейся подо льдом, Великому морю, подпирающему горизонт, к высоким горам, укрытым снежными одеялами и даже город, его серые крыши, теперь приятно радовали глаз. Ему нравилось все, что он видел: от ступеней и до самого горизонта. Он не знал никогда прежде такого голубого неба и снега, наполненного ослепительными искрами. На площади перед храмом воины Священного караула забирались в седла коней, тут же дети играли, подбивая друг друга снежными комками, лоточник зазывал купить свежий хлеб. Город жил своей жизнью, являя приятное постоянство.
Дверь храма ухнула раз, другой. Ивэн услышал шаги Мириам. Он предвидел, что она вновь зла, как оса, — так было всякий раз, когда Морган заставлял ее проводить ритуалы в Дагмере. Но ее голос оказался мягким, когда она обратилась к нему.
— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, мой король, — она переживала за него искренне и ее слова не обратились в высокомерные нравоучения.
— Однажды все изменится, — пообещал он ей. — Я не знаю как, но мне предстоит избавить город от надзирателей. Ради таких как ты и Роллэн. Или даже ради себя, — он подмигнул девушке и поправил простую брошь на ее накидке.
— Никто не должен знать о том, кто ты такой. Слышишь? — Мириам зашипела и перехватила его руку. От прежней осторожности в ней не осталось и следа.
Морган и Локхарты вышли на храмовые ступени, громко переговариваясь. Леди Лив весело смеялась, и Ивэн снова удивился ее легкому нраву. Наверняка именно он позволял ей выносить супруга. Тот, очевидно, пытался сохранить невозмутимость, но глаза выдавали его с головой — он обожал жену, и более всего — ее смех.
Мириам поспешно отступила от короля на шаг.
— Я все еще не знаю, кто я, — прошептал ей Ивэн чуть слышно, но она все поняла, оставила его и потянулась к Лив, желая взять ее под руку.
Роллэн, вновь погрязший в мыслях, чуть было не прошел мимо, но Ивэн дружески хлопнул его по спине.
— Ну, Красный Роллэн! Все еще не обратился в отступники, а?
Юноша вздрогнул, и Ивэну представилось, что он не сразу понял, кто с ним заговорил. То, что происходило в его голове, было очевидно интереснее, чем посторонние отвлекающие разговоры.
— Как видишь, — он потряс перед лицом короля перевязанной рукой. — Что ты сделал с сиром Тревором? Зачем? Ты не должен был…
Роллэн, замялся, увидев, что сестра последней вышла из храма и направлялась прямо к ним.
— Анна скажет все лучше, — юноша нахмурился, рассердившись от собственного косноязычия. — Она всегда говорит лучше, в особенности, когда говорит о тебе.
— Ваше Величество, — девушка спешила к нему, на ходу придерживая подол платья.
Теперь она нравилась Ивэну куда больше, чем у алтаря. Лицо ее просияло и ярче всего при свете дня теперь сверкали ее голубые глаза. Если ее мать была также хороша, повстречав Стейна Локхарта, то становилось кристально ясно, как же ей удалось расплавить его неприступное стальное сердце.
