Кантор с осторожностью попробовал кушетку на мягкость, примостил свою пострадавшую спину и, едва закрыв глаза, тут же почувствовал, что проваливается.
– Мне здесь не нравится, – решительно заявил он, оглядываясь в серо-синем тумане, подозрительно напоминающем тот, в котором за ним гонялась мэтресса Джоана со своими пальцами-иглами. Белоснежное облачко рядом негромко засмеялось:
– Уверяю вас, дон Диего, Джоаны поблизости нет, только вы и я. И ваша память, разумеется. Дайте мне руку, я помогу вам найти нужную дверь.
– Дверь? – подозрительно приостановился Кантор.
– Разумеется, не дверь в Лабиринт, которую вы и так видите, а другую. Здесь много дверей, но для вас они недоступны, как для неспециалиста. Поэтому я здесь с вами, чтобы помочь вам в них ориентироваться.
– А почему я вообще все это вижу? – поинтересовался Кантор, обводя рукой вокруг. – Если эта магия мне недоступна, почему я здесь оказываюсь? Я же не проваливаюсь, когда меня лечат, к примеру, или еще как колдуют…
– Потому, – пояснил мэтр Истран, направляя его в сером тумане, – что школа Высшего Разума наиболее близка к магии, которой пользуетесь вы. Это объясняет также то, что отсюда есть дверь в Лабиринт. Это соседние субреальности, поэтому у вас и получилось успешно противостоять Джоане. Кстати, не надо так на нее злиться, при всех своих недостатках она вовсе не такая злодейка, как вам кажется. Если она вас чем и обидела, то вы с ней расплатились за это с лихвой, могу вас заверить.
Кантор воздержался от комментариев и, чтобы не застрять на неприятной теме, поинтересовался:
– А вот она здесь была сама собой, а вы почему-то видитесь как облако… Отчего так?
– Джоана молода и самоуверенна, – прошелестел рядом тихий смех, – и поэтому позволяет себе щеголять без щитов. Люди в моем возрасте уже не делают таких глупостей. А теперь пойдемте. Думайте о том, что вы хотите вспомнить, и нужная дверь найдется быстро. Только постарайтесь сосредоточиться, это место слишком живо напоминает вам о поединке с Джоаной, и это будет вам мешать.
Кантор честно попытался сосредоточиться и напрячь память именно на одно конкретное событие, хотя, видит небо, – меньше всего он хотел бы вспоминать что-либо связанное с Кастель Милагро. Сцена в странной комнате помнилась урывками, клочками, восстановить ее по порядку оказалось сложно, поскольку все урывки перепутались и что происходило сначала, а что потом, определить было почти невозможно.
Жак стоит на четвереньках, и его выворачивает, словно он слопал ведро крысиной отравы… Кажется, это было вначале…
А потом… не помнится… больно… темно… неровное щелканье… ботинки… Жаковы ботинки где-то на уровне глаз, а там, вверху, что-то жужжит и гудит, и Жак тихо ругается сквозь зубы… Или молится? Нет, ругается матом на чистом мистралийском с примесью непонятных слов… Он что, мистралиец? Не может быть, какой из Жака мистралиец…
– Вот она, – деловито прошептало где-то за спиной белое облачко, и перед Кантором распахнулась дверь, в которую он выпал, как бывает иногда в бреду, когда реальность меняется так мгновенно, что кажется, будто проваливаешься с уровня на уровень. Он тут же в подробностях увидел комнату, которую пытался вспомнить, причем увидел с той же точки, что и тогда, – с полу. Над ним возвышался Жак и действительно тихо ругался по-мистралийски, словно у него что-то не получалось. Странно, как у него могло что-то получаться или нет, если он стоял и ничего не делал. Даже когда человек колдует без пассов и вербального компонента, по нему это должно быть видно, а тут…
Кантор чуть скосил глаза, не в силах удержаться от маленькой проверки своих сомнений, и тут же снова отвел. Руки не было, все совершенно верно, он не рехнулся и не вообразил себе невесть что, это все произошло на самом деле. И пусть только попробует Амарго еще раз промямлить о ложных воспоминаниях!
Между тем Жак дернул за веревку, которая, кажется, висела у него на шее, наклонился над столом и защелкал пальцами по столешнице, словно играл на рояле, бормоча что-то о том, как он ненавидит эти допотопные антикварные дрова и в какие неподобающие места он бы эти самые дрова имел, если бы упомянутые места у них были. А затем он сделал нечто настолько жуткое, что даже видавшего виды Кантора прошиб холодный пот. Жак снова подхватил веревку, которая, как заметил Кантор, заканчивалась металлическим штырем пальца в два длиной, свободной рукой приподнял волосы и воткнул этот штырь прямо себе в голову! Причем даже не поморщился – то ли это действительно не причиняло ему никакой боли, то ли он пребывал в колдовском трансе и просто не почувствовал…
– Ну получись, получись! – умоляюще прошептал он, снова замерев над столом. – Ну какого хрена тебе еще надо, открывайся, дубина, справный же фугас, даже такие дрова, как ты, должен снести… Хрена ты выпендриваешься, ископаемое! Ага! Чудненько! Открываем…
