Воздух в пещере Оябуна был густым и неподвижным, словно его не тревожили века. Пламя единственного факела отбрасывало гигантские, пляшущие тени на стены, покрытые древними фресками, изображавшими историю клана — предательства, подвиги и смерти. В центре этого подземного царства, на простом каменном троне, сидел Мудзюн. Он не выглядел старым или немощным; он казался высеченным из того же камня, что и пещера, — вечным, неумолимым и холодным.
Дзюнъэй стоял перед ним без масок и притворства. Его отчёт был лаконичным, как удар клинка. Без оправданий, без эмоций. Он изложил только факты: задание по нейтрализации угрозы Уэсуги выполнено, война предотвращена. Прямой приказ не исполнен. Врагу оказана помощь. Агенты клана были остановлены и обезврежены без летального исхода.
Мудзюн слушал, не двигаясь. Его лицо, испещрённое морщинами, как высохшее русло реки, не выражало ничего. Когда Дзюнъэй замолчал, тишина стала оглушительной. Казалось, сама пещера затаила дыхание.
— Инструмент, — наконец проскрипел голос Мудзюна, звучавший как скрежет камня о камень, — который сам решает, как резать, опасен. Он может повредить руку мастера или испортить материал. — Он медленно перевёл на Дзюнъэя свой тяжёлый, всевидящий взгляд. — Но инструмент, который выполнил работу, пусть и кривым, неудобным резцом… всё ещё инструмент. Выбросить его — расточительство. Сломать — глупость.
Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в сознание, как вода сквозь трещины в скале.
— Три месяца. Пещера «Молчаливого плача». Может быть, её воды омоют тебя от лишних идей. Или ты сам омоешь их своими мыслями. Узнаем.
Стражи, стоявшие у входа, шагнули вперёд. Их лица были непроницаемы.
Дзюнъэй не реагировал. Он уже смирился со своей участью. Но когда он проходил мимо трона, его взгляд на мгновение встретился со взглядом Мудзюна. И он увидел там не гнев. Не разочарование. Он увидел скрытую тревогу и жадный, почти хищный интерес. Старый вожак смотрел на него не как на предателя, а как на редкий, дикий и непокорный клинок, который не сломался в первом же бою. Он создал идеальное орудие, и оно начало мыслить. Эта мысль одновременно пугала его и манила, как самая опасная и соблазнительная из загадок.
Когда стражи повели Дзюнъэя прочь, один из них, угрюмый детина с носом, не раз бывавшим сломанным, не выдержал и пробормотал своему напарнику:
— Опять эти интеллектуалы с их кризисами совести… Эх, лучше бы просто кого-нибудь прирезал, как все нормальные люди. Сидел бы теперь в тёплой комнате, на диете из тушёнки и сакэ, а не на хлебе и воде в этой ледяной дыре.
Второй стражник, более умудрённый, лишь тяжело вздохнул:
— Заткнись, Рюдзи. А то Оябун и нас туда же за мысли отправит. Мне моя жена спасибо не скажет.
Три месяца пролетели в однообразии сырости, холода и постоянного рокота подземного ручья. Дзюнъэй выходил из пещеры «Молчаливого плача» измождённым, бледным, с впалыми щеками. Но его глаза… его глаза были спокойны и ясны. Он не был сломлен. Он прошёл через тьму и нашёл в ней не безумие, а тишину и уверенность.
В первый же день после освобождения он пришёл на берег подземной реки, что протекала через сердце Долины. Он сел на свой привычный камень и смотрел на воду, несущую свои тёмные воды в неизвестность.
Он видел своё отражение на поверхности — бледное, искажённое рябью. Раньше он видел бы там лишь тень, пустое место, слепое отражение мира. Теперь он видел нечто иное. Он видел силу. Не грубую силу разрушения, а тихую, непреодолимую силу воды, которая точит камень, огибает препятствия и меняет течение целых рек, не вступая в прямое противостояние.
Он не отвергал путь ниндзя. Он переосмыслил его. Он нашёл его истинную суть — не в слепом послушании, а в гибком, умном и ответственном применении силы.
Его рука непроизвольно сжала гладкий, прохладный камень для го, подаренный Такэдой.
«Я — тень, — подумал он, и мысль эта была не печальной, а полной странного, нового спокойствия. — Но тень не существует сама по себе. Она принадлежит свету, а не тьме. И теперь… теперь я сам выбираю источник своего света».
Над рекой пролетела летучая мышь, и её тень на мгновение слилась с его отражением в воде, став одним целым — тёмным, быстрым и свободным.
