Все закружилось перед глазами Андэль. Лицо ДозирЭ, лик Алеклии, лица подруг из грономфской акелины, Жуфисмы, Туртюфа, потом отца. Она слушала, затаив дыхание, и вскоре очутилась почти в бессознательном состоянии, окунувшись в некое сладкое и страшное страдание выбора. Ласковые образы до боли знакомых девичьих грез вынырнули из глубин памяти, всплыли все наивные мечтания, вспомнился Урилдж с его «Сказанием о розовом всаднике». А потом, когда ДозирЭ протянул руку: «Пойдем! Скорей!» — горящий взгляд, губы решительно сжаты, она подумала о свободе, которой была лишена вот уже два года и которая находится совсем рядом, в двух шагах — стоит только вложить свои тонкие пальцы в эту крепкую протянутую руку. Свобода — какое же это волшебное слово! Это густые леса и сочные поля, это безбрежные дали, по которым можно отправиться в любую сторону, это озеро Удолия — самое красивое место на земле! Если быть свободной, то можно идти куда захочешь и делать то, что вздумается, можно целыми днями выращивать жемчужины, не боясь упреков и не заботясь об исполнении полурабских нестерпимых обязанностей.
Наконец Андэль решилась. Перед ней возвышался гордый храбрец, весь в наградах, говоривших о многих совершенных им подвигах, молодой и необычайно сильный, и девушка не испытывала и тени сомнения в том, что он не подведет, защитит, добьется всего того, о чем только что говорил. И она наконец в ответ протянула руку, вложив свою тонкую кисть в его ладонь: я согласна, идем.
— Подожди, — сказал ДозирЭ. — Возьми этот плащ, надень его — в нем тебя не узнают.
Люцея сняла с себя все драгоценности:
— Я должна это оставить…
Она приняла плащ и закуталась в него.
— Как мы выйдем? — спросила она.
— Как получится, — с деланным безразличием ответил молодой человек, крепко сжав рукоять меча Славы.
Вновь раздался стук, частый и весьма тревожный. ДозирЭ и девушка замерли, прислушиваясь. Некоторое время было тихо, но потом снаружи донесся грохот оружия и доспехов. Столько шума мог производить только целый отряд тяжеловооруженных воинов.
— Божественный! — с ужасом произнесла Андэль.
Через мгновение дверь широко распахнулась. На пороге выросла знакомая фигура правителя Авидронии. Инфект был в изящных серебряных доспехах, которые носил лишь для красоты, поскольку в бою они вряд ли могли служить надежной защитой. Выглядел он утомленным.
ДозирЭ успел отступить в тень и продолжал осторожно пятиться назад, растеряв от неожиданности всё самообладание. В результате он оказался в самом темном углу, надежно сокрытый от чужих глаз бронзовой статуей. Андэль же только и смогла, что сдернуть с головы широкий капюшон.
Алеклия вошел и опустился на ложе. Он окинул взглядом помещение.
— Почему ты так одета? — спросил он люцею удивленно.
— Мне холодно, мой Бог, — ответила Андэль, с трудом справившись с чувствами.
Она скинула плащ и бросила его в сторону. Инфект с удовольствием посмотрел на нее, еще раз отметив про себя, как она восхитительна, насколько чудесны все подробности ее тела, легко угадываемые под тонкой шелковой тканью. Но вдруг нахмурил брови.
— Где же дарованные мною драгоценности? Они тебе не нравятся? Я прикажу наказать ювелира и преподнесу тебе другие, во сто крат прекраснее.
— Нет-нет, я просто переодевалась и не успела их надеть. Позволь мне сделать это сейчас!
— Потом, — отмахнулся Алеклия. — Подойди ко мне. Сядь.
Андэль исполнила приказ. Инфект поднял голову девушки за подбородок и заглянул в ее глаза. Его взгляд был добрым, почти нежным, но слишком пристальным.
— Ты дрожишь? — мягко спросил он. — Тебе действительно холодно?
— Да, хозяин.
— Не называй меня хозяин. Ты — не рабыня, а я — не твой господин. Скорее друг, любовник.
— Да, мой Бог.
Божественный бережно приблизил девушку к себе и, как мог, обогрел на своей груди, поглаживая по волосам, как ребенка. С полузакрытыми глазами он сначала размышлял о чем-то своем, а потом разомлел, забылся, окунувшись в сладкие волны дремоты, и замелькали в его угасающем сознании, причудливо смешавшись, всполохи всех забот и переживаний последних дней. Гигантская усталость навалилась на плечи. Только здесь, обнимая вот так вот, словно дитя, свою маленькую возлюбленную, он мог хоть на мгновение почувствовать себя обычным человеком, испытывающим и усталость, и страх, и бессилие. В глазах подданных он обязан быть только всемогущим правителем. Он должен быть Богом. Тяжела ноша Бога, которому не чуждо ничто человеческое.