Я всматривался в том направлении, откуда к нам обращались, но ничего не мог различить, кроме смутной тени, которую застилал пар.
– Мое имя Холмс, сэр, – произнес мой друг. – Эпитет к нему выбран вами. Полагаю, вам желательно сохранить инкогнито?
– Поразительная демонстрация логического мышления, мистер Холмс. Да, я бы предпочел избежать упоминания моего имени.
– Возможно, вам угрожает опасность? – предположил я, с некоторым трудом находя место, чтобы сесть.
– Не та, которую вы имеете в виду, доктор Уотсон. Но особенности моей профессии требуют, чтобы мое имя не упоминалось в связи с этим делом.
– Вы нам еще не объяснили, в чем оно состоит, – напомнил Холмс.
– Езжайте в коттедж «Лиственницы», принадлежащий Алистеру Себастиану, мистер Холмс, в Хэм-Коммон. Там в дымоходе спрятано кое-что… страшное. Труп.
– Откуда вы знаете? – спросил мой друг.
– Потому что я его видел, мистер Холмс.
– Правда? Судя по произношению, вы не трубочист и уж тем более не грабитель.
– В отношении второго вы ошибаетесь. Я именно что грабитель. Вообще говоря, я предпочитаю называться взломщиком. Теперь вам, должно быть, понятно мое стремление к анонимности. Дымоход этот довольно приличных размеров. Мне пришло в голову, что он годится для проникновения в жилище. Не самый тривиальный путь и наиболее подходящий, когда приближается Рождество.
– А тело, – не утерпел я, – чье оно было? Алистера Себастиана?
– Не могу сказать наверняка. Мрак, понимаете? И паника.
– Очень может быть, – согласился Холмс. – Ваш сообщник, должно быть, не настолько хорошо знает мистера Себастиана, как вы.
– А кто сказал, что у меня есть сообщник?
– Даже в самом широком дымоходе места достаточно только для человека субтильного. Пар мешает оценить вашу комплекцию, но сдается мне, вы… атлетического сложения.
– Да-да. Вижу, взгляд ваш так же остер, как ум. Ладно, это не я, а мой
– Зачем вы рассказываете нам всё это? – осведомился Холмс. – Ведь вы ничего не выигрываете.
Неизвестный ответил не сразу.
– Вы, как видно, пропустили ту часть, где я рассказывал, что обнаружил засунутое в дымоход мертвое тело. Этот человек не залез туда, подыскивая удобное место для ночлега. Ясно, что кто-то его туда определил. Случайно обнаружив его там, я почувствовал определенную ответственность за то, чтобы убийца был найден. И эту ответственность я хочу теперь переложить на вас, мистер Холмс. По крайней мере, стоит попытаться.
– Вы не учли важный момент. Мой гонорар.
Незнакомец вздохнул:
– Я предполагал, что труд сам по себе может считаться лучшей наградой, как в моем случае. Но каждый, конечно, должен на что-то жить. Хорошо, мистер Холмс, вы получите достойное вознаграждение за потраченное время и усилия.
– Вы пропустили еще один пункт. Я не желаю брать деньги, добытые незаконным путем.
– Когда-то у меня была законная работа, но шотландский полицейский инспектор по имени Маккензи принудил меня оставить ее. Трудно хорошо заработать в наши дни.
– Возможно, мы сумеем прийти к соглашению. При условии, конечно, что вы говорили правду. Как мне сообщить вам о результатах моего расследования?
– Сегодня вторник. Встретимся здесь в четверг в это же время.
– А если у меня не будет для вас новостей? – спросил Холмс, но не получил ответа.
Наш клиент испарился.
Итак, дело нам подвернулось более чем необычное, но, как всем хорошо известно, только необычное и представляло интерес для Шерлока Холмса. Правда, оставался открытым вопрос, правдива ли история, рассказанная нам в «Олимпии», или это розыгрыш.
При первом же взгляде на злополучный дом в Хэм-Коммоне у меня пропали всякие сомнения. Знакомая личность, одетая в дешевый плащ и поношенный черный котелок, изумленно взирала на нас, стоя в дверях.
– Мистер Холмс! – выдохнул инспектор Лестрейд. – Но как, Бога ради… я только что послал констебля на телеграф.
– У нас есть и другие источники информации, – спокойно ответил мой друг. – Можно войти?
Первым, что бросилось нам в глаза, когда мы вошли в столовую, было тело мужчины, лежащее в кресле между длинным полированным столиком и дверью. Человек этот был почти лыс, если не считать нескольких скудных прядей седых волос, а выражение ужаса на его лунообразном лице было мне знакомо. Я привык видеть такую ужасную гримасу при тяжелых сердечных приступах, но это было что-то другое. Чувствуя растущее беспокойство, я понял, что, вероятно, впервые смотрю в лицо человеку, чьи последние мгновения отравил неодолимый страх.
