Я не поверил своим ушам. Хотя Холмс время от времени мог выпить бокал бренди или пинту горького пива, но в общем-то он был весьма воздержан, когда речь шла о спиртном, и за годы нашей дружбы я никогда не видел его злоупотребляющим крепкими напитками. А теперь он собирался перепить этого огромного пьянчугу, который наверняка может вылакать немереное количество алкоголя.
– Ну же, мистер Бейкер, – попытался вмешаться я, в то время как губы Ларссона растягивались в злорадной усмешке. – Мне эта идея кажется не слишком удачной.
– Не сейчас, – раздраженно отмахнулся Холмс. – Ну, мистер Ларссон, вы готовы к состязанию?
– Ха! Вопрос в том, готов ли к нему английский денди. Что ж, я с удовольствием погляжу, как вы валяетесь на полу в вашем дорогом костюме и вас тошнит прямо на него. Принесите стопки, мистер Эриксон, повеселимся сегодня вечером. – Обращаясь к толпе, швед добавил: – Что ж, ребята, трижды «ура» в честь англичанина, который вскоре пожалеет о своей самонадеянности!
Толпа сразу же принялась болеть за соперников, и так начался самый странный эпизод за всю длинную историю наших взаимоотношений с Шерлоком Холмсом. Правила соревнования, если можно это так назвать, были просты. На барной стойке перед участниками установили длинные ряды стопок. Холмс и Ларссон должны были наливать себе спиртное и выпивать залпом, а потом дожидаться, пока противник сделает то же самое, и так до тех пор, пока, как выразился Рафферти, «один из джентльменов не займет удобную позицию на полу».
Я был в ужасе от самой идеи, и не только потому, что знал нелюбовь Холмса к алкоголю, но и ввиду особенностей напитка, который он выбрал в качестве «оружия». Я пробовал аквавит лишь раз, тремя годами ранее, когда мы вели дело о ледяном дворце, но его горький и едкий вкус надолго остался в памяти. Это было самое низкопробное пойло из всех, что мне доводилось потреблять, и я просто не мог представить, как Холмс собирается пить стопку за стопкой этой дряни.
Однако мой друг, казалось, был совершенно готов к заданию. Налив первую порцию, он высоко поднял стопку, чтобы все убедились в его честности, и приветствовал толпу типично американским «ваше здоровье», одним из многих усвоенных им американизмов, а потом выпил ужасную жидкость залпом.
Ларссон последовал примеру, и вскоре они с Холмсом уже опрокидывали одну стопку за другой на радость толпе, которая сжималась вокруг все плотнее, чтобы поглазеть на это дешевое соревнование.
Изначально Холмс и Ларссон пили молча, но после приличного количества стопок начали, как это называет Рафферти, «тостовать» – пить за здоровье друг друга, рассеивая взаимную неприязнь. Время шло; все больше стопок пустело; Холмс и Ларссон вели себя друг с другом все более дружелюбно, заодно обмениваясь бессмысленными шуточками, которые пьяным – но отнюдь не трезвым наблюдателям! – кажутся такими забавными. В ходе этой пустой беседы Холмс ослабил галстук, снял пальто, и я с тревогой заметил, что он с трудом стоит на ногах и начинает запинаться в процессе разговора. Поднимая, должно быть, десятую стопку аквавита, Холмс предложил тост за своего противника:
– За опытного пьяницу Магнуса Ларссона. Вы прекрасно справляетесь, мои комплименты!
Ларссон, который был в том же состоянии, что и Холмс, ответил на тост:
– За вас, сэр, я пью за вас! Я-то думал, что мы к этому моменту уже будем подымать вас с пола, но для тощенькой английской собаки вы прекрасно пьете. Просто чудесный человек!
Еще две стопки отправились в их желудки. Холмс, еле стоявший на ногах, казалось, удерживал себя в вертикальном положении исключительно силой воли, а голова покачивалась на длинной шее, словно воздушный шарик, и я мог лишь представить, насколько сейчас затуманен его замечательный интеллект. И тут, к моему категорическому неудовольствию, я услышал, как он хихикает. Этот звук был столь немыслим, что мне стало ясно: Холмс полностью утратил над собой контроль.
Дикое хихиканье Холмса оказалось заразным, и вскоре Ларссон тоже неудержимо смеялся без особой на то причины. Отсмеявшись, Ларссон приобнял моего бедного товарища за плечо и начал горланить какую-то песню на шведском. Импровизированная ария сопровождалась развратными жестами, и это дало мне основания полагать, что слова не предназначены для ушей детей и женщин. Холмс вскоре присоединился к пению, и представление, которое они разыгрывали с Ларссоном, выглядело столь болезненно абсурдным, что я умолял Рафферти положить этому конец.
– Нет, доктор, – прошептал доблестный ирландец. – Нельзя лишать человека удовольствия, даже если он Шерлок Холмс.
Оба противника уже порядком набрались и, закончив пение, начали кричать что-то невразумительное зрителям, а потом пустились в пляс, то кружа друг вокруг друга, то трясясь мелкой дрожью, словно в припадке безумия. Как они умудрялись удерживаться на ногах во время всех этих вращений, осталось для меня загадкой, но после танца оба, шатаясь, вернулись за стойку за новой порцией алкоголя.
Холмс налил себе аквавита и произнес настолько заплетавшимся языком, что я с трудом его понял:
