Маккракен нагнулся, воткнул в землю розу и выпрямился вновь. Потянуло ветром, и ветки защелкали друг о друга, точно крабовы клешни. Линда была погружена в размышления. Неужели это и есть то, чего ей недоставало? А может быть, здесь прячется кто-то еще? Или тут один Маккракен, который нагибается и сажает цветок на могиле своей жены?
И тут Маккракен принялся исполнять свой индейский танец. Он крутился и кружился на могиле и что-то бормотал про себя низким голосом. Бормотание становилось все громче, и вот стали слышны слова, которые повторялись и повторялись:
—
Всякий раз, когда Маккракен, перегнувшись пополам, делал очередной оборот, Линда видела, как его пальцы дрожат в лунном свете. Ужас обуял ее. От танцующего Маккракена распространился холод, и белый иней стал оседать на окружающих предметах. Голос Маккракена становился все громче, его, наверное, уже было слышно за пределами кладбища. Два лесных голубя испуганно слетели с дерева, ломая ветки. Пролетая над Маккракеном, они обратились в лед и, как куски стекла, рухнули на могилы.
Линда хотела бежать, но не могла.
Маккракен ничего вокруг не слышал и не видел, зачарованный собственным танцем. Он крутился и вертелся, и подмерзшая земля скрипела у него под ногами.
—
И тут послышалось: «В-у-у-ш-ш-ш-ш».
И из-под земли показалось бьющееся НЕЧТО.
— Боже мой, — только и могла прошептать Линда, парализованная страхом, не в состоянии даже пошевелиться. — Боже мой.
Впрочем, нечего было опасаться, что Маккракен увидит или услышит ее, в такой восторг привело его НЕЧТО.
Речь у него стала несвязной, а движения убыстрились. НЕЧТО, белое, словно иней, подплыло к Маккракену. Тот поднял глаза и засмеялся. Ужас обратил Линду в подобие могильного камня. Маккракен и НЕЧТО заключили друг друга в объятия. Точно, они обнялись. Линда глазам своим не верила. Рука у Маккракена совсем не дрожала! Она нормально поднималась и опускалась и гладила НЕЧТО по спине и ниже спины.
В следующее мгновение эта парочка направилась прочь от могилы. Он шагал, она плыла. Они прошли по кладбищенской дорожке торжественно, словно новобрачные из церкви, и исчезли в тумане.
Линда бросилась бежать, упала, ударилась головой о надгробие, вскочила и кинулась вон с кладбища, скользя, и падая, и натыкаясь на могилы, передвигаясь то на четвереньках, то ползком, раздирая траву руками и подвывая.
На следующее утро ее руки и ноги оказались все в синяках. Линда села на краешек кровати и попыталась осмыслить все, что с ней случилось. Она попробовала внушить себе, что это был только кошмарный сон, но у нее не получилось.
Вот так она впервые столкнулась с потусторонним миром.
Первая любовь самая сильная, об этом каждый знает. Линда впервые влюбилась, когда ей было тринадцать. Люди часто насмехаются над первой любовью. Донни Осмонд[21] к тому времени сильно повзрослел и выпустил свою «Щенячью любовь» — песенку в самый раз для Линды и ее парня. Его звали Нампа. Никто не знал, откуда взялось это имя.
«Щенячьей любовью зовут это чувство те, кто его не познал…»
Так Линда пела в ответ тем, кто смеялся над ее безумной влюбленностью в Нампу Макинтайра. Они всюду ходили вместе, держась за руки. Приятели потешались над ним, но он был влюблен в Линду так же сильно, как она в него. Он был стройный, темноволосый, с карими глазами, красавчик собой, и сестры пытались его у Линды отбить. Но для него существовала только Линда.
