Матушке под шестьдесят. Я не могу припомнить хорошенько, сколько лет тому или иному человеку. Некоторые могут назвать матушку толстой (особенно у нее за спиной). Но лично я никакой особой полноты в ней не вижу, тем более в ее-то возрасте. Одевается она всегда элегантно, «Маркс и Спаркс»[28] или что-то в этом роде. По жизни она всегда руководствовалась ценностями среднего класса и восхищалась докторами, учителями и вообще людьми, манеры и язык которых отличались элегантностью. Манеры самой матушки, когда она шествует по улице, несколько надменны, и Линда однажды сказала, что матушкина походка говорит на языке среднего класса. Мне раньше как-то не приходило в голову, что походки могут разговаривать на разных языках, но если подумать, то Линда, наверное, права.
Всю эту историю со Стейси Грейси и заклятием матушка не приняла близко к сердцу. Она же прирожденная ведьма, как и Старая Мэри. Для нее это раз плюнуть. По-настоящему огорчает ее лишь то, что папа попивает и если уж возьмется за рюмку, то ему трудно остановиться. Пьет и пьет и несет всякий бред. Матушка каждое утро молится Господу, чтобы тот избавил папу от греха пьянства. Ведь у папы талант к живописи и скульптуре, и он сможет уделять им больше времени, если бросит пить. Тогда они переедут в теплые края и заживут идиллической жизнью.
Как-то в разговоре матушка неосторожно сказала Линде о своей мечте:
— Вот когда папа бросит пить, мы продадим дом, переселимся на Левый Берег и папа займется живописью.
— Какой еще Левый Берег, мама? — поинтересовалась Линда.
— Ну, Левый Берег в Париже, где живут все художники.
— Никогда он пить не бросит. И никакого Левого Берега вам не видать. Разве что берег канала.
Матушка родилась на полу в комнате, окна которой выходили на Тернер-стрит. Как только Старая Бидди покинула помещение, Дэнни зашел посмотреть на новорожденного. Его взору предстали Старая Мэри и Алиса. Размером голова у Алисы была не меньше, чем голова ее матери. Как потом говорил Дэнни, ему даже показалось, что в комнате две женщины, а не женщина и младенец.
— Где ребенок-то? — спросил Дэнни.
— На ковре!
— Господи, Мэри, — сказал Дэнни, — да у девочки лицо больше, чем у тебя!
— Я знаю, Дэнни. Она не успела на свет появиться, как села и попросила есть.
Алису должны были привести к первому причастию. Ее и Маргарет Кирни. Мари Лайонс научила их щелкать пальцами, а то пока в церкви ждешь священника, такая скучища. Она жила на Дандиван-роуд, Мари Лайонс, единственный ребенок в семье. Матушка и Маргарет Кирни, дочь Лиззи, пришли в восторг, когда у них стало получаться. Однако, по правде, это было ненастоящее щелканье пальцами. Мари Лайонс научила их только щелкать ногтем о ноготь. Ногтем большого пальца о ноготь указательного.
Когда настал день причастия, все были одеты более или менее одинаково — стандартные платья с белыми атласными воротниками. Старая Мэри нарядила Алису как полагается, крючки тут и там и все такое. Один из крючков выпал, и вуалька перекосилась. Но Старая Мэри только поцеловала вуаль и поцеловала Алису в щеку. Прежде она никогда ее не целовала.
Алиса, Маргарет Кирни и Мари Лайонс сидели рядышком на церковной скамье, пощелкивали ноготками и посмеивались про себя. Им казалось, в щелканье есть что-то волшебное. На протяжении всей мессы только и слышалось «
И тут отец Оуэнс прервал молитву и крикнул:
— Слушайте, кто издает эти богомерзкие звуки?
Поднялась Мари Лайонс и ткнула пальцем в Алису:
— Вот, отец Оуэнс, это все она, Алиса Даффи.
Все уставились на Алису, а священник испепелил ее взглядом и продолжил службу. Ненависть к Мари Лайонс и жажда мести так и поднялись в Алисе. Она опустила голову и заплакала под своей вуалью. Взгляд ее упал на руку Мари Лайонс. Пальцы Мари изготовились — и щелкнули. Всю свою ненависть Алиса постаралась сосредоточить на этой коварной руке. В следующий момент у Мари на большом и указательном пальце показалась кровь. Еще немного — и кровь полилась сильнее и закапала Мари платье. Пятна крови на белой ткани алели будто маки, пробивающиеся из-под снега.
Всех их привели к причастию, а затем проводили обратно в зал приемов. Каждый получил по чашке чая, по лепешке и по булочке с колбасой.
Венцом угощения было пирожное от Лиса Макаруна. Только Алиса ничего не получила. Учителя решили, что ее надо наказать за выходку в церкви. Алиса выбежала на улицу вся в слезах, и Старая Мэри увела ее домой. Алиса ни о чем другом не могла думать, только чтобы Мари Лайонс свалилась в яму. Или чтобы ее переехало трамваем. Немного погодя к Алисе зашла Маргарет Кирни. Она принесла пирожное от Макаруна, они поделили его между собой, и Алиса воспрянула духом.
К тому времени, как Старая Мэри потащила ее к фотографу делать торжественные снимки, Алиса полностью выбросила Мари Лайонс из головы.
