– Начался мятеж, Азовский Союз тогда едва не развалился на отдельные стабы. Похожее в его истории уже случалось, когда слишком далеко расширялся. Очень непросто управлять большой территорией в таком мире. Нужно было что-то менять, но не все получалось. На периферии начались бунты, а против Герцога устроили заговор. Но покушение провалилось, за ним последовали чистки, многих объявили предателями, Высший совет окончательно разогнали. Твой отец выступил против массовых чисток окраинных стабов на юге, причем сделал это по телевидению. Несмотря на то что он был ближайшим соратником Герцога, тот его не пощадил. В таких случаях они обычно уничтожают всю семью, но тебя я вытащила, чудом успела и привела в воспитательный дом, как Беллу. Сказала, что ты потеряшка из свежих, отстала на фильтрации, не в тот поток попала. В те дни там из-за мятежа и чисток такой бардак творился, что и не такое могли потерять, людей прямо на улице расстреливали. Тебя еще мелкой родители проверили, определили, что ты станешь иммунной, это подтвердили, когда я тебя привела, и поэтому мне поверили без ментата. Ведь кого попало в такой стаб не привезут, только детей, которые точно не переродятся. Ментат мне ни слова не сказал, а у тебя спросил только имя. Ты сказала, что тебя зовут Белла, он определил, что это правда, так тебя и записали. Если потом кто-то искал Белиту, по записям у него ничего не сходилось. Хотя, конечно, риск огромный, у тебя слишком необычные глаза – очень заметная примета, большая редкость. Элли, что с тобой?
– Ничего.
– На тебе лица нет.
– Я… я иногда думала, что у меня где-то есть родители.
– Прости, зря я это рассказала.
– Ты не виновата, и ты все правильно сделала.
– Они были хорошими людьми. Самыми лучшими. Они мне часто снятся, и это всегда добрые сны. И еще много раз видела сны, как я убиваю Герцога… эти сны мне тоже нравятся.
– Я теперь тоже буду видеть такие сны.
– Мы не должны о таком думать.
– Но я думаю, да и ты тоже, сама только что сказала.
– Я почти не помню свой мир, а у тебя не было ничего, кроме Стикса, он дурно на нас влияет. Я Герцога не убила, и ты не убьешь.
– Кто знает…
– Элли, ты странноватая, но ты не убийца.
– Никто не знает, кто я, лучшие знахари при виде меня руками разводят.
– Даже не думай, он почти бог, говорят, что у Герцога чуть ли не пятьдесят оттенков его уникального умения, а может, и больше пятидесяти. Он в одиночку может убивать самых страшных чудовищ, и это ни капли не преувеличение. А еще к нему никак не подобраться, Герцог мастер прятаться и выживать, он столько покушений и заговоров пережил, что невозможно сосчитать.
– У меня уже есть три умения, а у него всего одно.
– Этого мало, и не забывай, что его умение очень сильное и развито многогранно. Можно сказать, что это не один дар, а целых десять, и все полезные, он очень силен.
– Но я только начинаю жить, а он давно старик, что-то новое узнавать ему в миллион раз труднее, чем мне, к тому же он чистый хигтер, у него всего одно умение, просто сильно развитое и с оттенками, и это не изменишь, другое он не получит ни с возрастом, ни с жемчугом.
– Уж поверь, за такое не жалко отдать двадцать нормальных умений.
– Он просто человек, а все люди уязвимы.
– Элли, прекрати даже думать о таком. Я тебя не узнаю, это не твои слова. Ты просто не в себе, сама, наверное, это понимаешь. Отбрось такие мысли сразу, они не твои, они чужие. Да и какой смысл? Герцоги все одинаковые, новый будет ничем не лучше, другие в этой системе не выживают.
– Но ты должна меня понимать, раз сама видела во сне, как его убиваешь. Я же как-то должна на такое реагировать.
– Я многим обязана твоему отцу, я люблю и его, и твою маму до сих пор. Они лучшие люди, которых я здесь встретила. Хотя не все, наверное, с этим согласятся.
– Вот ваш чай, – сказала Ханна, заходя в крохотную комнату, выделенную для раненой. – Элли, давай я помогу тебе приподнять госпожу Альбину, и мы напоим ее с ложечки.
– Я попробую сама, – возразила воспитательница.
– Нет, – с нажимом произнесла фиалка. – Вам нельзя двигаться, вам надо лежать спокойно еще хотя бы два дня, иначе сильно затянется восстановление.
– Слушаюсь, тетя доктор, – невесело усмехнулась Альбина.
Чай она пила молча. То есть не совсем, она то и дело отвечала Ханне на вопросы о самочувствии, но меня для нее как бы не существовало.
Лишь когда фиалка вышла, она сказала:
– Ты узнала все, что для тебя самое важное. Если тащила меня с собой только ради этого рассказа, можешь дальше не тащить, я ведь для вас обуза.
– Никогда так не говори, – заявила я, вновь возвращаясь к браслету. – Ханна сказала, что тебе два дня надо лежать неподвижно, затем еще два-три, и, наверное, сумеешь ходить сама. Не быстро и не далеко, но сумеешь. Здесь вроде бы хорошее место, отлежишься в спокойной обстановке, для тебя это главное.
– Я не пойму, что это за место, в лесу никаких домиков быть не должно, я не видела их на карте, а она почти до средины леса подробная, вы не могли забраться дальше.
– Не знаю, какая там карта, но сама видишь, что это домик, а за домиком растет лес.
