Я двинулся к ней, не вставая с колен, и приблизился почти вплотную. Коленки ее мгновенно разомкнулись, она молниеносно нагнулась и кончиком языка лизнула направленную вперед толкушку. В следующее мгновение Элен опять протянула лапки к прибору, положила головку на левую ладонь, а правой стала его поглаживать, будто птенчика, выпавшего из гнезда. Правда, этот «птенчик» еще и не забирался ни в какое «гнездышко». Но вообще-то и просто на ладони ему было неплохо. А та, что гладила, была такая ласковая и трепетная, что каждое ее прикосновение сладким звоном отдавалось в каждой клетке моего нетерпеливого организма. Наверняка и у Элен что-то такое позванивало, потому что она все учащеннее дышала, как-то незаметно приближаясь ко мне. Ротик раскрылся, на секунду в отблесках света, просачивавшегося со двора через щели в шторах, сверкнули ровные белые зубки… А еще через секунду губы Элен колечком охватили толкушку. Язычок у нее оказался жутко проворный, лизучий и распорядительный: то сам ползал по головке, то прижимал ее к н„бу, то уводил за щеку. Баддеж!
Элен, подогнув коленки и, полулежа животом на собственных бедрах, бессовестно громко причмокивала. Носик ее жадно посапывал, волосы сползли с плеч на лицо. Все ее тело била азартная напряженная дрожь. А я, в свою очередь, подхватив на ладони липкие, взмокшие титьки, потихоньку мял их пальцами, жадно потирал нежные сосочки, мечтая лишь об одном — чтоб пересидеть ее, заразу эту, не дать ей опростать мою толкушку раньше времени.
Удалось! Элен весьма ощутимо тяпнула инструмент зубками не отгрызла — и то спасибо. Выпустила толкушку из пасти ослюнявленной, но в основном целой.
Застонала в голос, будто ей нож всадили. Хотя стонать надо было мне, ибо этаоторва психованная, когда ее прохватило, цапнула меня за ляжки обеими руками, да еще и когти в меня вонзила. Но я ограничился тем, что звонко шлепнул ее по попке и тихо, шепотом, помянул не то Бетти Мэллори, не то Валентину Чебакову. Короче, ту самую биомать, которая произвела это чудовище на мою голову.
В тот момент, когда Элен от меня временно отпала, я вновь скосил глаза на Любу и увидел, что она больше не напоминает труп с прикрытым простынкой лицом. Простынка съехала вниз аж до груди, и хотя глаза вроде бы оставались закрытыми, я не сомневался, что кое-какие щелочки между веками имеются. Руки девицы Потаповой уже не лежали бессильно вдоль тела. Одна из них просматривалась сквозь простыню на груди, а вторая полеживала на животе своей хозяйки и отнюдь не в статичном положении: то ли что-то поглаживала, то ли почесывала… Из халата Люба, правда, еще не вылезла, но его ворот был распахнут, как мне показалось, намного шире.
Элен перестала корчиться и вздрагивать, лежа на боку, плавно приподнялась. Затем она запрокинула голову и, раскинув руки, повалилась на спину, расслабленно, как ватная кукла.
— Ка-а-айф! — простонала Элен, поглаживая себя по груди. — Мир прекрасен, только нужно раздеться. Слышь, Любаня?
— Нет. Я сплю и ничего не вижу, — пробормотала лимитная киллерша. — И ничего я не хочу. Тем более — раздеваться.
— Ну сними, сними халатик, дурочка… — бесовски-соблазнительно пропела Элен, скользя руками по собственным бедрам и почти откровенно почесывая писюшку.
— Отвернуться? — спросил я невинно, жутко удивляясь тому, что вполне могу удерживать себя в относительном разуме и не только не прыгаю на Элен, как тигр, а еще и дурацкие вопросы задаю. — Может, теперь вы сами, без меня, а?
Если вы думаете, что этот вопрос я задавал с прибором, поназывающим «полшестого», то фиг угадали. Прибор торчал на «пять минут второго», ни меньше и ни больше.
— Что-о? — почти непритворно разъярилась Элен. — Саботажничать? Накажу! Марш на место!
И раздвинула ноги так, чтоб у меня не появилось ни малейшего сомнения, о каком месте идет речь. При этом ее колено улеглось на Любино бедро. Правда, прикрытое простынкой и, может быть, халатом, но все-таки… Люба, однако, не пошевелилась, будто и не заметила.
— Мы тебе не будем мешать? — спросил я у Любы, все еще старательно делавшей вид, будто не подсматривает. Спросил перед тем, как улечься на мягкие телеса блаженно раскинувшейся Элен.
— Не знаю… — ответила Люба, отвернув голову вбок, но спиной к нам не повернулась.
Чуть-чуть смущаясь ее присутствия (в том, что Люба будет на нас смотреть, сомнений не было), я прилег на живот Элен, которая, не дожидаясь каких-либо преамбул, подцепила двумя пальчиками прибор и, посапывая, направила его по известному адресу, в теплынь-мокрень, скользкую и ласковую.
— Крепенький… — прокомментировала мамзель Шевалье, обвивая меня мягкими руками и заодно чуточку сжав ляжками. — Тогда, в первый раз, какой-то испуганный был…
Надо думать, это она вспоминала полянку у «лежки Джека», где я имел дело совсем с другой дамой. У той дамы со мной «было» уже много-много раз. Впрочем, у этой, душа которой воспринимала нашу стыковку как всего-навсего вторую, тело имело со мной куда больше интимных контактов. Смех, да и только!
