И от ненависти у Лешки дыхание сперло. Как он ненавидел уверенную власть этого непонятного ему человека, о котором он знал только одно: страшным обманом губит он жизнь этим несчастным, запуганным оборванцам. За спиной монаха он увидел Степана, розовощекого, благостного Степана, на лице у которого было самодовольное выражение человека, исполнившего свой долг. Видно, пока Тикачев говорил, Степан выбежал или как-то подал знак этому монаху, хозяину здешних мест.
- Интересно, - еще раз повторил монах.
Броситься на монаха, попытаться ударить его? Схватят. Руку поднять не дадут. Обличить, высказать в лицо всю правду, переспорить? Слова не дадут сказать. Он уже понимал, что дело проиграно, но пусть, по крайней мере, не думают солдаты, что Тикачев испугался.
- Что это вы за балахон носите? - спросил он, стараясь говорить небрежно и снисходительно. - Хоть бы штаны надели.
Это была мальчишеская дерзость. Никто из солдат не улыбнулся, а монах просто пропустил мимо ушей. И все-таки это был лучший выход. Если б его победили в драке или в споре, он был бы жалок. А сейчас он все-таки показал, что пролетарий Лешка хозяин страны, а не этот дурак в балахоне. Пусть хотя бы только самому себе, но показал.
- Лошадей водил поить? - спросил монах Ефима.
И Ефим, тараща на монаха свои выкаченные глаза, в которых уже не было ни бешенства, ни ярости, а была только покорность и почтительность, ответил:
- Водил.
- Ну, молодец. - Монах повернулся и пошел к двери. Выходя, он как будто вспомнил об упущенной мелочи. - Этого орла, - сказал он, указав на Лешу, - заприте в сарай и поглядывайте. Сбежит - головы поснимаю!
Он вышел, даже не посмотрев, выполняется ли его приказание. Он знал, что оно будет выполнено.
- Эх, дурашки, дурашки! - ласково сказал розовощекий Степан. - Сами же намутите, а я вас потом выручай… Давай, Ефим, отведем… Пошли, господин.
Лешка огляделся. Солдаты молчали. Потом ширококостный, круглолицый мужик зевнул, перекрестил рот и спросил:
- Побудка скоро ли?
- Еще поспишь, - ответил дядя Петя.
Круглолицый продвинулся в глубь нар, улегся, еще раз зевнул, перекрестил рот и пробормотал:
- О господи благослови!
Степан и Ефим стали по бокам Тикачева. Втроем они молча зашагали к сараю.
Обнаружив в лагере неизвестного парня, естественно было заключить, что где-то недалеко находятся его друзья. Местный крестьянин еще мог прийти один, но приехавший издалека городской человек никогда не решился бы зайти в глубину леса без спутников. По-видимому, понимая это, полковник послал разведку.
За шесть лет жизни в лесу миловидовские солдаты научились быть невидимыми и неслышимыми. Силкин не спал, он с нетерпением ждал возвращения Тикачева, и все-таки он ничего подозрительного не заметил. Для него было полной неожиданностью, когда два человека спрыгнули сверху, с ветвей, а третий выскочил из-за ствола. Мы услышали крики Силкина, но, пока сообразили, что происходит, на каждого навалилось двое, а то и трое. Мы не успели прийти в себя, как всех нас крепко держали за руки бородачи, одетые в немыслимую рванину, обутые в лапти.
Мы стояли красные, возбужденные, тяжело дыша, чуть не плача от обиды: больно уж глупо мы влипли.
Удивительные люди, схватившие нас, стояли не двигаясь - видно, кого-то ждали. Они молчали. Молчали и мы. Потом Харбов негромко проговорил:
- Нет Вани, Коли и Леши.
- Леша пошел агитировать, - сказал Силкин. (Харбов промолчал.) - Они сверху прыгнули, - продолжал Сема, - разве углядишь их в ветвях! Чистые обезьяны.
- Ладно, - сказал Харбов, - не горюй, все бывает.
- Кто стрелял? - спросил Мисаилов. - Вы слышали, что стреляли?
Из-за деревьев вышел худенький блондин, с волосами, расчесанными на пробор и тщательно зализанными, в потрескавшихся лакированных сапогах, в брюках с красными лампасами, в черном мундире с золотыми, сверкавшими на солнце погонами. Нежная, незагоревшая кожа на его лице была тщательно выбрита. Он казался очень молодым, почти юношей, и наган сжимал маленькой, белой, на вид очень слабой рукой.
Он оглядел нас деловитым, холодным взглядом.
- Шесть человек, - сказал он. - Их и было шестеро?
- Так точно, ваше благородие! - сказал один из странных мужиков, выпрямившись и вытянув руки по швам.
- А кто стрелял? - спросил офицер. (Мужик молчал.) - Кто стрелял, ну?
- Еще один был, - неохотно признался мужик. - Цепкий очень, ваше благородие. Как дернет за ногу - и в кусты.
Офицер, прищурясь и как бы раздумывая, глядел на мужика. Вдруг он сжал в кулак маленькую крепкую кисть и замахнулся. Мужик дрогнул, ожидая удара, но офицер сдержался и опустил руку.
- Болваны! - сказал он. - Ладно. Хоть этих ведите.
