Бутылка на столе опустела. Опустела и кружка фельетонистки. Чем больше слушала Александра урядника, рассматривая сквозь распахнутое окно освещенные костром плоские лица маленьких раскосых людей, тем сильнее разгоралось в ней желание проникнуть на Новую Землю и на себе испытать, что это такое – жизнь на настоящем Севере.
Она обернулась к уряднику и твердо произнесла:
– Аминпадист Саватьевич, а нельзя ли и мне отправиться с вами на Новую Землю? Как человеку пишущему мне эта тема невероятно интересна.
Тот строго посмотрел на девушку и проговорил:
– И что же, Александра Николаевна, вот так вот возьмете и поедете? Без согласия начальства?
– Я сама за себя отвечаю и сама себе командир.
– А что же ваш товарищ? Отпустит вас одну?
Урядник обернулся к Оглоблину и укоризненно посмотрел на заснувшего журналиста.
– Я не нуждаюсь в сопровождающих, – сухо откликнулась Саша.
– Ну что же, раз вы так решили, не вижу причин отказать. Завтра утром отплываем. За вещами в гостиницу станете заезжать?
– У меня небольшой саквояж, я утром его заберу.
– Добро, я распоряжусь насчет лошадей. Имейте в виду, Александра Николаевна, отплываем рано, в пять утра, так что подниму вас еще раньше.
Урядник встал из-за стола и, обернувшись к двери, выкрикнул:
– Прасковья!
Точно из-под земли выросла давешняя баба в платке.
– Уложи барина прямо тут, на скамье. А барышню проводи на печь.
Баба молча поклонилась и снова исчезла, и появилась через секунду с суконной подстилкой, которой и прикрыла откинувшегося на лавке Оглоблина. Забравшись на печь и засыпая на теплых вонючих шкурах, Александра думала о том, как удивится Тусик, когда, проснувшись, узнает, что неугомонная фельетонистка Саша Ромейко отправилась на Новую Землю.
<p><strong>Москва, наши дни</strong></p>Дома друзья пили чай с капустным пирогом и вводили Веру Донатовну в курс дела. Старушка реагировала своеобразно. Насупилась и пеняла:
– С Соней все понятно, она витает в облаках, но вы-то, мужчины? Куда смотрели?
– Делами своими занимались, – сухо отозвался Вик. – Я не могу все время Соню за ручку водить.
– Не можешь, Витюша? Ну вот, теперь расхлебывай. А вы, Борис Георгиевич, тоже хороши! Отпустили девчонку шататься по Москве! Я говорила, что нечего ей одной гулять. Сидела бы дома, здоровее была. Что вам в театре сказали? Думают, будто убить мог Шестикрылый?
– Шестикрылый – это художник такой, стены по трафарету расписывает, – из благих намерений пояснил следователь Цой.
Вера Донатовна взглянула на Виктора так, что у того слова замерзли в горле, и важно сообщила:
– Ты, Витюша, всерьез полагаешь, будто я не знаю, кто такой Шестикрылый? Я, слава богу, заслуженный работник культуры.
– Но Боря ничего про Шестикрылого не знал…
