Нет, сказал я себе. Ничего хорошего из этого не выйдет, одна пустая трата времени и плутание по улицам на машине, плохой французский, бесконечные четырехполосные шоссе и настороженность собеседников. Лучше воспользоваться помощью старого союзника.
Я пошел в дом и снял телефонную трубку.
– Зарубежный отдел справочной Управления связи, чем могу помочь? – ответили мне.
– Мне нужно найти Регине Андерсон.
– Государство, адрес?
– Нет, не так, – сказал я. – Она сама работает в вашей справочной.
Чуть позже я записал длинный телефонный номер, который начинался с цифры 33. Принадлежал он некой Жослен Берле, которая, как сообщила шепотом Регина Андерсон, теперь живет в Перонне, недалеко от Отюя. В тот же вечер я поднялся в гостиную бревенчатого дома и поднял трубку.
– Меня зовут Эдуар Дэро, – сказал я по-французски. – Я звоню из Норвегии. Это касается полицейского расследования двадцатилетней давности. Поисковой операции, которая проводилась в тысяча девятьсот семьдесят первом году.
Жослен не отвечала. Мне было слышно, как она переложила трубку в другую руку. Я напомнил себе, что надо соблюдать этикет.
– Вы ведь та самая Берле, которая расследовала дело об исчезновении? – уточнил я.
Надолго воцарилась тишина.
– В семьдесят первом… – начала она было, но оборвала фразу. – Нет. И вообще. Так не делается.
– Простите, пожалуйста, но нельзя ли мне встретиться с вами? – попросил я.
– Сожалею, – ответила она неожиданно резко. – Я больше не работаю в полиции. Я ушла со службы в семьдесят пятом году.
– Да, но…
«Скажите, что вы желаете узнать?» – перевел я для себя на норвежский.
– Если я приеду во Францию, могли бы мы встретиться, чтобы вы рассказали мне обо всем? – спросил я.
– Дело не было раскрыто. Встреча с вами означала бы, что я не соблюдаю служебные инструкции.
Некоторое время я искал подходящие слова.
Жослен Берле кашлянула.
– Когда вы думали приехать во Францию?
Вот оно, подумал я. Теперь все зависит от меня. Скажу, что еду, и придется ехать.
– Да скоро уже, – ответил я вслух. – А вы хорошо помните это дело?
– Помню? Я помню его, словно все произошло… ну, если не вчера, то, во всяком случае, на прошлой неделе.
Ранние заморозки.
По тонкому слою инея я шел через двор к пекарне, чтобы разжечь огонь в каменной печи в подвале. Тонкие осиновые полешки горели быстро и ярко. Сегодня предстоит напечь картофельных лепешек. Гвен нравилось жить такой очищенной от лишнего жизнью. Получать вознаграждение за все, сделанное своими руками. Немножко как на Ансте, где утомительные автобусные поездки в Леруик под проливным дождем вознаграждались новой пластинкой и вечерами в удобном кресле, со сладким чаем. Обозримые задачи, поощрение сразу же, и никто не следит за каждым твоим шагом с трибун.
Я вдруг испугался остаться в одиночестве, стоять перед ржавым противнем и думать о том удивительном времени, когда со мной тут кто-то был.
Я вышел в другую дверь, сбоку, и в нос мне ударил омерзительный запах. В этой комнате стояла большая морозильная камера, где мы хранили мясо. Я чуть приподнял крышку, и через маленькую щелку до меня донеслась такая тошнотворная вонь, что мне показалось, будто я
Там, в этой вонище, мне и пришла в голову одна мысль.
Письма. Письма Эйнара к матери. В каком месте надежнее всего можно спрятать что-то здесь, на хуторе? Там, куда можно часто ходить, не вызывая подозрений. В морозильнике.
Я прикатил тележку и вытащил камеру наружу. Откинул крышку, чтобы выветрилась вонь.
Гвен подошла, неся кадушку теста для лепешек. Остановилась, потянув носом.
– Чем так воняет?
– Тухлым мясом.
Она стояла с кадушкой в руках и не двигалась с места.
– Теперь понимаю, что он имел в виду.
– Это ты о ком?
– О дедушке. Он рассказывал, что сотни солдат гибли, штурмуя окопы. Их трупы повисали на колючей проволоке и гнили на солнце. Он говорил, что воняло, как от сломавшейся морозильной камеры. Но у нас морозильник никогда не ломался, и я не понимала, что он имеет в виду. А сейчас поняла.
– Ты еще хочешь печь лепешки? – спросил я. – Или бросим это дело?
Гвен посмотрела на меня.
– Хочу. Больше всего на свете я хочу печь лепешки. Только закрой эту крышку.
