Шестнадцать деревьев Соммы полностью

– Даже и не думайте, – сказала она. – Люди до сих пор подрываются на этих снарядах. Всего пару недель назад такое случилось под Тьепвалем. Двое дорожных рабочих попали в больницу в полубессознательном состоянии. Они задели газовый снаряд, настолько проржавевший, что оболочка истончилась до пары миллиметров. Когда я об этом прочитала, сразу подумала о том событии – вашем событии.

Она замолчала. Искоса взглянула на меня. На подросшую неразгаданную тайну. На маленького мальчика, который теперь наяву сидел за ее кухонным столом. Я все больше утверждался в мысли о том, что ей не хочется будить воспоминания.

– Как вы думаете, что же произошло? – заставил я себя задать ей еще один вопрос. – Если вы дадите волю своим предположениям.

– Моя основная теория такова. Но чтобы ее понять, надо представлять себе, где мы находимся. Пребывание на Сомме вгоняет людей в тоску. Места сражений производят столь сильное впечатление, что некоторые впадают в состояние аффекта. Страшные рассказы создают потребность опереться на что-то осмысленное в жизни, на что-то гуманное. Я знаю, каково это – знать, что не можешь иметь детей. Пустота внутри, пустота вокруг. Так что, я думаю, вас похитили. Здесь, рядом с местом самой ужасной мясорубки в истории человечества.

– То есть кто-то просто… забрал меня с собой?

– В отделе усыновления я раз за разом сталкивалась с таким отчаянным, годами вынашиваемым желанием. Пусть и замаскированным в корректные одеяния и натянутую вежливость. Так что да, я думаю, вы потерялись и родители стали вас искать. Понятия не имею, при каких обстоятельствах. Вероятно, вы просто заблудились. А потом кто-то нашел вас. Напуганного и отчаявшегося. Может быть, сначала вас просто хотели забрать в безопасное место, но потом дала себя знать иная потребность. Миллионы людей не умеют просчитывать результат своих действий. Какая-то идея несколько минут кажется удачной. Потом наступает отрезвление. Приходит мысль: а что скажут соседи? Ребенок вскоре проголодается, заплачет. Свидетельства о рождении у него нет. Очень быстро восторг от первоначального плана проходит. Чаще всего отрезвление наступает уже через полчаса. Иногда через несколько дней. Есть, конечно, такие, кто надеется заработать на потерявшемся ребенке. Но и такой план рассыпался бы на следующий же день, когда им на глаза попалась бы газета с сообщением, что ваши родители погибли.

– А в гостиницах наверняка удивились бы, – сказал я, – откуда это у постояльцев вдруг взялся ребенок?

– Вот именно. Вы исчезли на несколько дней, а те, кто вас забрал, должны же были где-то ночевать. Поэтому мы побывали во всех местных гостиницах и пансионатах. Мы подозревали, что похитители – бездетная пара в возрасте тридцати-сорока лет. Или одинокая женщина того же возраста. Мы перетрясли все книги записи постояльцев в округе. Но если не считать, что нам открылись целых девять случаев супружеской неверности, не нашли ничего. Я думаю, они привезли вас в Лe-Кротуа, потому что это далеко от того места, где проходили основные поиски. Подождали до утра понедельника, потому что в выходные все учреждения закрыты. И пришли в приемную врача. То место, где найдешь внимательных, ответственных людей. Может быть, они подождали в сторонке приезда полиции. Вероятно, они еще живы. Может, у них есть дети, может, нет. Но я совершенно уверена, что они уехали из Лe-Кротуа как можно дальше.

– Не припомните, как звали врача? – поинтересовался я.

– Увы, нет. Помню только, что он был старый и властный. Кто-то постучался в дверь к ассистенту врача, а когда та вышла, вы сидели в приемной один. Они вас сразу же осмотрели. Узнали вас по фото в газете. Поняли, что вас недавно покормили, вели вы себя спокойно. Одежда была испачкана, но единственное повреждение – синяки.

Я нахмурился.

– Синяки?

– Дa. Множественные.

– У меня? И где?

Жослен Берле встала и подошла ко мне. Остановилась передо мной, будто изо всех сил сдерживая готовую выплеснуться нежность.

– Мы не раскрыли этих подробностей газете, – сказала она и дотронулась до моей правой руки выше локтя. – Вот здесь. Она провела пальцем по моему плечу и предплечью. – Глубокие кровоподтеки. Кожа почернела. Но ниже локтя ничего, и на левой руке тоже. Вас прижало к чему-то.

Ее палец задержался на моей руке на секунду дольше, чем требовалось. Я чуть было не положил свою ладонь поверх ее, но Берле, должно быть, почувствовала это и отодвинулась.

– Вас оставили со мной, – сказала она. – Я пыталась вас разговорить. Сказать что-нибудь, что могло бы вывести нас на след. Но вы молчали. Словно происшедшее блокировало вашу память.

В тот день я и перестал говорить по-французски, подумал я.

– А потом приехал дедушка?

– Я видела, как вы встретились. Вы бросились к нему, и он подхватил вас на руки. Ему пришлось на несколько дней задержаться в Амьене для завершения всех формальностей.

– А потом мы с дедушкой уехали домой?