Трубку снял ее отец. Когда я назвался, последовало обычное двусмысленное «понятно». У нас с ним одно было общее: мы оба предпочитали не иметь дела друг с другом.
Я услышал, как отец Ханне проворчал: «Это он», и Ханне взяла трубку.
– А, – сказала она. Мне знакомо было это «а», оно могло значить очень многое. Сейчас оно значило: «я надулась, и тебя стоит немножко помурыжить».
– Уже вернулась с Юга? – сказал я.
– Я не ездила.
– Эйнар умер много лет назад, – сообщил я.
– Oй, – сказала Ханне, и ее голос немного смягчился. – Так ты, значит, вернулся домой?
– Я еще на Шетландских островах.
– Да ну тебя, Эдвард!
– Я
Ханне замолчала. Линия едва слышно потрескивала электрическими разрядами.
– Ты же и в Осло почти не бывал, – заметила она.
Я собирался сказать, что соскучился по ней, но не сказал. Сложность была в том, что не по всему в ней я скучал. Я скучал по ее теплу и уравновешенности. Но вовсе не скучал по тому свинцовому грузилу в ней, которое грозило крепко удерживать меня на месте.
– Да ничего, вполне справляюсь, – сказал я.
– А чем ты там занимаешься, раз он умер?
Я хотел рассказать, что между Эйнаром и теми четырьмя днями, что я отсутствовал, есть связь. Что я постепенно выясняю, почему мама приехала в Хирифьелль и что представляет собой наследство. Но мне потихоньку становилось ясно, что вся эта история превращается в историю еще одного человека – девушки, которой я не мог доверять до конца, но к которой меня влекло, а именно Гвендолин Уинтерфинч.
– Эдвард, – сказала Ханне, – я тебя больше не понимаю. Я не знаю, что и думать.
– Я и не знал, что тебе требуется что-то об этом думать, – отозвался я.
– Ну, тогда мне, наверное, лучше повесить трубку, – заявила она.
Автомат запищал. Я бросил в него еще монетку.
– Ханне. Извини. Я ляпнул глупость. Мне нужно попросить тебя кое о чем. Я задержусь еще на неделю. Ты не могла бы заехать на хутор и посмотреть, не появилась ли на картофельной ботве сухая гниль? Ключ от шлагбаума лежит под черным камнем.
– Ты хочешь, чтобы я
– Только посмотрела, нет ли сухой гнили.
– А если есть? Не буду же я заниматься опрыскиванием! Ты меня не нанимал.
– Нет, просто посмотри, всё ли в порядке. И еще я хотел попросить тебя сдать в библиотеку книги, которые лежат на кухонном столе.
– А когда их пора сдавать, Эдвард?
– Не помню точно.
– Летом библиотека выдает книги на два месяца. Ты сколько собираешься отсутствовать –
– Еще одну. Овцы же в горах. И…
– Я понять не могу, – продолжала Ханне, – что тебе там надо, раз он умер?
Я поехал в Леруик, на паромную пристань в Холмсгарте, пахнувшую рыбой и дизельным выхлопом. Билеты продавал мужик с двойным подбородком, который, похоже, всю свою жизнь просидел в кассе, не двигаясь. Я перенес возвращение в Берген на более поздний срок и заодно спросил, когда отходит паром на Абердин.
Можно будет побеседовать об этом с Гвен. Чуть-чуть поприжать ее. Сделать вид, будто я не оставил мысли навестить семейство Уинтерфинчей в Эдинбурге.
Я и спросил-то только о времени отправления, но кассир повысил голос и сказал, что вообще не может продать мне билет на Абердин.
– Чего? – переспросил я, нагнувшись к отверстию в застекленном окошке кассы.
– Не могу продать вам билет, извините!
– Почему я не могу купить билет? – удивился я, но тут сообразил, что это у него просто языковое клише.
По той причине, сказал он, что ожидается непогода. Настоящий ураган. «
– В худшем случае паром вообще не сможет подойти к пристани, – предупредил кассир. – Придется дожидаться в открытом море. Бывало, по двое суток приходилось ждать.
Я отъехал от паромной пристани, опустил окно и высунул руку под встречный ветерок. Втянул носом аромат травы, посмотрел на небо. Голубое, чистое. О какой-такой непогоде он талдычил?
Я уже проехал Йелл до середины, как это началось. Порыв ветра швырнул машину вбок, словно перышко. Дорога спускалась к
Часом позже, плывя на пароме «
