Шестнадцать деревьев Соммы полностью

– Лучше этим, – сказал я, доставая тряпку и «Фуллерс терпентайн». Последний раз мне шибануло в нос этим популярным растворителем, когда я оттирал свастику с дедушкиной машины. Зато теперь рисунок проступал все явственнее. Тряпка хорошо впитывала, так что я еще раз обмакнул ее в жидкость и продолжил тереть.

Отчистив приклад, я с трудом смог поверить, что он деревянный. В какой-то момент я даже перестал тереть, испугавшись, что, возможно, изображение нарисовано на поверхности. Но нет, чем сильнее я тер, тем лучше его было видно. Вроде картины, догадываться о содержании которой приходится самому. Из красно-оранжевой глубины выпрастывались, сплетаясь и расползаясь в стороны, шальные иссиня-черные линии. При смене освещения менялся и видимый узор. Когда я разглядывал его под разными углами, он переливался, играя все новыми оттенками, как пробуждающийся к жизни клубок змей. В центре находилось неровное темное уплотнение, водоворот цвета запекшейся крови, вокруг которого завихрялись тоненькие ответвления, какие я видел на свилеватой березе, только ожоги на этом дереве несли в себе нечто более глубокое и неисповедимое.

Гвен нарушила молчание.

– Exquisite, – сказала она. – Божественно! Грецкий орех самого высшего сорта. Из него можно делать шкатулки для драгоценностей королевы.

Я исподтишка взглянул на нее.

– Не притворяйся, что удивлен, – продолжила Гвен. – Обслуга в Британии обязательно учится узнавать символы высших классов. Мы полируем им мебель и начищаем оружие.

Она думает, я дурак? Эта девушка словно пыталась всучить мне билет на представление этого дня, где она продолжала бы играть Гвен Лиск.

– Совсем древний этот дробовик, наверное, – сказал я. – Уж и заводик закрылся, думаю.

– Никто никакой заводик не закрывал, – возразила моя собеседница, погладив стволы пальцем. – Это ручная работа. Охотничье ружье благороднейшего происхождения.

– Но механизм какой-то… – Я поискал подходящее слово. – Своеобразный?

– Старинный? Необычный? Вот правда, не пообтесался ты еще в доброй старой Англии. Древность и износ – это же знаки почета. Я бы навскидку дала ему лет семьдесят-восемьдесят. Для британского сокровища это ничто. И Диксон, конечно, продолжает выпускать продукцию. Я не раз проходила мимо их магазина. А какой там серийный номер?

Вниз от спускового механизма по рукояти сбегал длинный узкий язычок вороненой стали. На нем значилось четыре цифры. Но номер не был выгравирован – наоборот, металл вокруг цифр был тщательно сточен, так что число «5572» выступало над поверхностью.

Гвен проговорила этот номер про себя.

– Тебе бы к оружейнику съездить, попросить, чтобы выяснил историю этого ружья, – сказала она. – Ты же и так собирался в Эдинбург.

– Ну, не знаю… Что они могут рассказать? Это же просто дробовик.

– Просто дробовик? У всех действительно старых вещей есть своя история. Особенно у всех британских вещей ручной работы, которые стоят состояния. Я думаю, они тебе сильно помогут – скажут, откуда древесина, использованная для его изготовления. И как такое дорогое ружье попало в руки столяра, изготовлявшего гробы. Ты раньше бывал в Эдинбурге?

– Никогда.

– А каком-нибудь другом большом городе?

– Только в Леруике.

– Now why does not this surprise me[45], Эдуард? – Девушка покачала головой. – Тебе тогда стоит оставить машину в Леруике и сесть на паром до Абердина. А оттуда уж ехать поездом. – Она посмотрела на поцарапанные наручные часы. – Паром отправляется через пять часов. Прекрасно успеешь.

– Зачем ты звонишь сюда? – спросил ее отец.

– Ну, просто хотел узнать, нельзя ли поговорить с Ханне.

– Ты что, издеваешься? – проворчал он и повесил трубку.

Монетки с шуршанием провалились в нутро телефона-автомата и выпали в металлический поддон. Я подсчитал неудачно сделанную ставку.

Ставку, которая к тому же разрослась до опасно крупных размеров. Потому что даже через шум на телефонной линии я расслышал непривычное ударение на слове «сюда». Я стоял в будке автомата и через заляпанное стекло смотрел на пасущихся на склонах гор овец. Сквозь расселину между горами проглядывало море. В поле зрения появилась рыбацкая лодка. Она скрылась задолго до того, как я сумел переварить то, что, должно быть, сотворила Ханне.

Отчасти в напряженном ожидании, отчасти с неохотой я пробежался пальцами по цифрам на диске. Этот номер телефона я помнил лучше многого другого, но все равно воспринимал его как нечто чуждое.

Ведь мне же никогда раньше не нужно было звонить домой в Хирифьелль.

На том конце линии послышались гудки. Я совершенно отчетливо представлял себе со всеми мельчайшими подробностями, как на комоде в пустом доме на пустующем хуторе перед фотографией моих родителей стоит и вовсю звенит телефон.