Принцесса, чтобы подтвердить слух о своей болезни, осталась в постели, а мадам Елизавета и королева сидели рядом с ней.
В одиннадцать часов пришел Сантерр. Как обычно, его появление сопровождалось барабанным боем и входом в Тампль нового караульного отряда, менялись также и гвардейцы муниципалитета.
Когда Сантерр, гарцуя на своем коне, инспектировал отряд, который отдежурил, и тот, что заступал в караул, он останавливался, чтобы те, у кого к нему были просьбы, требования или жалобы, могли их высказать.
Закончивший дежурство гвардеец воспользовался этим и подошел к генералу.
— Что тебе нужно? — резко спросил Сантерр.
— Гражданин, — сказал гвардеец, — я хочу сказать от имени королевы.
— А кто такая королева? — спросил Сантерр.
— И действительно, — продолжил гвардеец, и сам удивленный тем, что настолько забылся. — Так что я там говорил? Что я, с ума сошел? Я хотел сказать от имени мадам Вето…
— Ну, ладно, понял, — ответил Сантерр. — Так что же ты хотел сказать?
— Маленькая Вето больна, кажется, из-за того, что ей не хватает воздуха и движения.
— Разве стоит из-за этого предъявлять претензии нации? Нация позволила ей прогулки в саду, а она отказалась.
— Да, все именно так, но теперь она просит, чтобы ей позволили спуститься.
— Здесь нет проблемы. Вы все слышите, — сказал Сантерр, обращаясь к отряду, — вдова Капета спустится в сад погулять. Это решение нации. Но будьте осторожны, чтобы она не перебралась через стены, если же это произойдет, то я всем отрублю головы.
Шутка гражданина генерала была встречена взрывом гомерического хохота.
— Ну, теперь вы предупреждены, — отметил Сантерр, — прощайте. Я еду в Коммуну. Кажется, нужно выдать паспорт на тот свет Ролану и Барбару[53]…
Именно эта новость привела гражданина генерала в хорошее расположение духа.
Покидая Тампль, Сантерр пустил коня галопом.
Следом за ним покинул Тампль отряд, который закончил дежурство.
Наконец и гвардейцы муниципалитета уступили свои места вновь прибывшим, которые получили распоряжение Сантерра в отношении королевы.
Один из них поднялся к королеве и объявил ей, что генерал Сантерр удовлетворил ее просьбу.
«О! — подумала королева, глядя на небо за окном. — Неужели твой гнев, Господи, улегся и ты больше не станешь преследовать
нас?»
— Спасибо, сударь, — поблагодарила она гвардейца с той очаровательной улыбкой, которая погубила Барнава и свела с ума столько мужчин, — спасибо!
Затем повернулась к своей маленькой собачке, которая прыгала возле нее и ходила на задних лапках, потому что по взглядам хозяйки чувствовала, что происходит нечто экстраординарное.
— Пойдем, Блэк, — сказала королева, — пойдем погуляем.
Маленькая собачка принялась прыгать и, посмотрев на гвардейца, поняв, что именно этот человек принес новость, так обрадовавшую хозяйку, подбежала к нему, виляя длинным хвостом, и осмелилась даже лизнуть его.
И этот мужчина, который, может быть, остался бы безразличным к мольбам королевы, разволновался от ласки собаки.
— Вы могли бы чаще гулять с собачкой, гражданка Капет, — сказал он. — Человечность требует заботиться о каждом создании.
— Когда мы сможем выйти, сударь? — спросила королева, — Как вы думаете, сильное солнце нам не повредит?
— Выйдете, когда пожелаете, — ответил охранник, — на сей счет нет никаких особых распоряжений. Но, если вы выйдете в полдень, а это время смены часовых, то в башне будет меньше движений.
— Ну хорошо, в полдень, — сказала королева, прижимая руки к груди, чтобы унять сердцебиение.
И она взглянула на гвардейца, который казался ей не таким суровым, как его собратья. Возможно, из-за уступок желаниям узницы, этот человек лишится жизни в борьбе, что затеяли заговорщики.
Но в этот момент, когда сердце королевы готово было смягчиться от сочувствия, душа ее пробудилась. Она вспомнила 10 августа, трупы своих друзей, разбросанные по коврам дворца. Она вспомнила 2 сентября и голову принцессы де Ламбаль[54], надетую под ее окнами на пику. Она вспомнила 21 января и своего мужа, погибшего на
эшафоте, барабанную дробь, заглушившую его голос. Наконец, она подумала о своем сыне, бедном ребенке, крики которого она не раз слышала и не могла ничем ему помочь. И сердце ее отвердело.
— Увы! — прошептала она, — несчастье, как кровь античной гидры: оно питает массу новых бед!
Гвардеец вышел, чтобы позвать своих коллег и начать чтение протокола, оставленного предыдущей сменой.
Королева осталась наедине с сестрой и дочерью. Они переглянулись.
Принцесса бросилась к королеве и обняла ее.
— Помолимся Богу тихо, чтобы никто не заподозрил, что мы молимся, — сказала королева.
Есть жестокие времена, когда молитва, этот естественный гимн Богу, живущий в сердце человека, в глазах других становится подозрительным, потому что является актом надежды или признательности. У охранников надежда и признательность вызывали беспокойство, поскольку у королевы была только одна надежда — побег, поскольку королева могла поблагодарить Бога только за то, чтобы он представил ей эту возможность.
