— Вы молчите?.. Неужели вы и впрямь этого не знаете? Нет, не может быть! Или отец девочки умер?.. Что ж, значит, так оно и есть.
Он тяжело вздохнул и опустил голову. Помолчав же, продолжил скороговоркой, словно желая поскорей избавиться от давящего на него груза:
— Тогда… если вы пожелаете… я мог бы… мог бы заменить девочке отца! Я вновь предлагаю вам стать моей женой. Я женюсь на вас, признаю ребенка и, честное слово дворянина, буду любить его как настоящий отец. Вы знаете, ради вас я готов на все… Соглашайтесь, я все тщательно обдумал. Все три дня я думал над своим решением и своими словами. Клянусь вам никогда ни о чем не сожалеть, никогда ни словом не обмолвиться о вашем прошлом… Соглашайтесь, сделайте это если не ради меня, то ради ребенка!
Она молчала. Взволнованная, потрясенная до глубины души, она не могла произнести ни слова, но в ее глазах читались бесконечная благодарность и любовь… любовь, которую пробудила великодушная самоотверженность юноши.
Вальверу показалось, что ему не удалось убедить девушку.
— Так вы отказываетесь?.. — воскликнул он горестно. — Я настолько противен вам?.. Если да, то скажите мне об этом честно. Клянусь, я тотчас навсегда избавлю вас от своих неуместных притязаний… вонзив себе шпагу в сердце!
Она поверила, что он и впрямь сделает именно так, как говорит, и может быть, даже у нее на глазах, ибо Вальвер схватился за оружие и уже наполовину вытащил его из ножен. Безумный вопль вырвался у нее из груди; крик этот стал ее признанием:
— Одэ!..
Она бросилась к нему, вырвала из его рук шпагу и сунула ее обратно в ножны. Затем, словно опасаясь, как бы он снова не попытался убить себя, схватила его правую руку, крепко сжала ее и долго не выпускала.
Вальвер ничего не понимал, однако не сопротивлялся. А когда она заговорила, он вздрогнул.
— О, как же глубоко вы заблуждаетесь!.. Как вы могли так подумать?.. Одэ (она произнесла это имя так, будто произносила его всю жизнь), Одэ, я говорила правду, утверждая, что не знаю, умер отец моей Лоизы или нет, но объяснение этому следует искать вовсе не там, где вам подумалось. Все гораздо проще: Одэ, Лоиза мне не дочь… Лоиза — ребенок, потерянный родителями, а, может быть, и похищенный у них. Я ее удочерила, привязалась к ней и полюбила, как собственную дочь. Вот и все.
— Неужели?
— Да покарает меня Господь, если я лгу!
Она стояла бледная, гордо выпрямившись, и, несмотря на волнение, ласково улыбалась. Весь ее облик дышал чистотой; невозможно было усомниться в ее словах. Он и не усомнился: он уже все понял, и в глазах его вспыхнула радость. Но тут же он смущенно опустил голову.
— Простите!.. О, простите меня!..
Нежным движением руки она приподняла его подбородок.
— Мне нечего вам прощать, — мягко сказала она. — Вы подумали о том, о чем подумал бы на вашем месте любой. Но никто, никто в мире, подумав так, как вы, никогда бы не поступил столь благородно, как вы. Ах, я была права: вы не только самый отважный и самый сильный, но и самый благородный и великодушный из людей. Повторяю: вам не в чем себя упрекнуть. Я одна во всем виновата. Зачем я рассказывала посторонним, будто у меня есть дочь? Зачем я не доверилась вам? В тот день, когда я в полной мере оценила благородство вашего сердца, я обязана была честно объяснить вам все, но я этого не сделала. Это я виновата и должна просить у вас прощения за те мучения, которые вы претерпели из-за моей глупости и скрытности.
Взор Вальвера излучал счастье.
— О, как вы добры!.. И как я люблю вас!
— Теперь, — сказала она, улыбнувшись прежней лукавой улыбкой, — вам надо знать все… все, что я сама знаю о Лоизе. А так как я знаю очень мало, то мой рассказ не займет много времени.
Она помолчала, собираясь с мыслями. Вальвер осмелел. Он взял руку девушки, почтительно поцеловал ее, и даже легонько пожал. Мюгетта и не подумала протестовать.
— Я слушаю вас, — проникновенно сказал Вальвер.
