— Кто я? — начала она. — Где я родилась? Кто мои родители, и живы ли они до сих пор? Я ничего об этом не знаю. С самого раннего детства я жила у женщины по имени Ла Горель, которая неустанно твердила, что родители бросили меня, а она из жалости подобрала и воспитала брошенного ребенка. В те времена у меня, как и у всех людей, было имя, данное при крещении, и иногда Ла Горель называла меня этим именем. Думаю, что если бы я его сейчас услышала, я бы вспомнила. Это было так давно, что сама я ни за что не вспомню — даже пытаться не стоит. Ла Горель, у которой несомненно были на то основания, вскоре дала мне другое имя. Сначала она называла меня «подкинутой девчонкой», а потом, найдя, что это слишком длинно, стала звать просто «подкидышем». Это имя я и запомнила. В общем-то Ла Горель была не зла, вот только невероятно скупа. Алчность толкала ее на отвратительные поступки. Она вбила себе в голову, что я обязана добывать деньги и для нее, и для себя; в будущем же она надеялась хорошо заработать на мне. Каким образом она собиралась это сделать, я поняла значительно позже. Когда же я была совсем маленькой, она раздевала меня едва не донага, брала на руки и шла на улицу просить подаяния. При этом она до крови щипала меня, и я кричала и заливалась слезами от боли. Вид плачущего ребенка вызывал жалость у прохожих, и сума ее быстрее наполнялась монетами.
— Гнусная мегера! — возмутился Вальвер.
— Позже, когда мне было года три-четыре, она, не желая в холодную дождливую погоду выходить из дома, посылала меня одну просить милостыню. Если я приносила мало денег, она била меня и отправляла спать без ужина. Впрочем, она никогда не бывала довольна, ибо жадность ее была поистине ненасытна и требования ее постоянно росли. Когда мне исполнилось лет семь или восемь, она стала отправлять меня в поле собирать цветы. Потом я продавала их горожанам. Вот каким образом я освоила ремесло цветочницы. Обладая некоторыми начатками образования, эта женщина научила меня читать и писать и дала кое-какое воспитание. Пожалуй, это было ее единственным добрым поступком, хотя и тут, как я потом поняла, она преследовала свои корыстные цели. Нищета и тяжелая работа, лишения и побои — вот вся история моего детства, больше мне вспомнить нечего.
— Но почему, — вскричал Вальвер, нежно сжимая ее руку, — почему прежде вы мне ничего не рассказывали? Вы же знаете: все, что касается вас, меня глубоко трогает. Прошу вас, расскажите мне все… Все, что вы помните.
Девушка продолжила:
— Я росла и становилась хорошенькой — так по крайней мере говорила Ла Горель. И тогда она решила осуществить свою мечту — продать меня какому-нибудь богатому и развратному вельможе и таким образом заработать кругленькую сумму. И если я не оказалась на дне, то только потому, что изо всех сил сопротивлялась ее желаниям, не обращая внимания на многочисленные попреки и частые побои.
— Ах, мерзавка, ах, грязная свинья!.. — возмутился Вальвер, сжимая кулаки. — Попадись она мне!..
— Не волнуйтесь! — с прежней лукавой улыбкой произнесла Мюгетта. — Все это было так давно! Лучше послушайте теперь историю моей маленькой Лоизы.
— Я слушаю, — улыбнулся Вальвер, — я весь внимание.
Он говорил правду: рассказ девушки захватил его. С не меньшим интересом ожидал он повествования о крошке Лоизе. Почему? Да потому, что с той самой минуты, как его возлюбленная Мюгетта сказала, что девочка была потеряна родителями, а может быть, даже украдена у них, он неотступно думал о своем кузене Жеане де Пардальяне: его дочь Лоиза была похищена совсем еще младенцем, и отец до сих пор разыскивал ее. Вальвер твердил себе: «О, только бы это была она, о, если бы это оказалась она!..»
Не подозревая, какие мысли обуревают юношу, девушка продолжала:
