— Я рада, что вы так думаете, ибо то письмо… я уже отдала его Алисе.
— Значит, теперь она свободна? Я хотел сказать, она уже не в вашей власти, мадам? — спросил Панигарола спокойным тоном.
Подозрительной Екатерине показалось, что монах уж слишком спокоен. Но вслух королева лишь произнесла:
— Теперь она и не в вашей власти, отец мой.
— Но я никогда ей не угрожал.
— Право, маркиз, вы рассуждаете как ребенок. Неужели вам неясно, что мне известно об исповеди Алисы в Сен-Жермен-Л'Озеруа, что я знаю о вашей встрече в ее домике? Я все видела и слышала, пусть не собственными глазами и ушами, но глазами и ушами особы, которая мне абсолютно предана. Вы любите Алису до сих пор. Поэтому-то вы, благородный, утонченный аристократ, опустились до того, что стали поминать усопших на парижских улицах. Ведь и так никто не мешает вам, рыдая, бродить вокруг дома Алисы. Вы боготворите ее до сих пор! И мне это прекрасно известно!
— А я и не отрицаю, что люблю ее, — ответил монах. Панигарола заговорил страстно, и его фигура уже не напоминала каменное изваяние:
— Да, я люблю ее! Как я счастлив, что могу произнести вслух то, что повторял про себя в тиши бессонных ночей. Да, я погрузился в пучину отчаяния, а подняв взор к небу, не нашел там путеводной звезды, которая могла бы облегчить мою участь! Господь, говорят, он — последняя надежда… я искал его, но не нашел… Во мне, мадам, не осталось ничего живого, я лишь тень и даже меньше, чем тень… Но иногда, в моей погруженной в траур душе, в сумрачных глубинах моего сознания я вижу слабые проблески иного чувства…
— Что же это за чувство? — спросила Екатерина.
— Жалость! — ответил Панигарола. — О, мадам, я знаю, что говорю сейчас на чужом для вас языке, он неизвестен большинству людей нашего жестокого века… Но иногда мне кажется, что жалость и милосердие спасут мир.
— Безумец! — прошептала королева. — Бессмысленные грезы мятущегося разума! Похоже, я напрасно пришла сюда.
Непонятно было, расслышал ли Панигарола эти слова, но он продолжал:
— Вот о чем я иногда думаю, Ваше Величество… И тогда моя боль утихает… Я уже перестал бродить вокруг дома любимой женщины и укрылся в этой келье. Жалость переполняет мое сердце, жалость к несчастной, которая заставила меня страдать, но, может быть, страдает еще больше моего…
— Похоже, вы настроены миролюбиво, маркиз, — заметила королева, вставая.
Панигарола низко поклонился, давая понять, что больше ему добавить нечего. Королева направилась было к двери, но внезапно ей в голову пришла одна мысль. Она обернулась и взглянула на монаха, склонившегося в вежливом поклоне. В его позе чувствовалась скорее учтивость кавалера, прощающегося с дамой, чем трепет подданного перед королевой.
— Ну что же, поздравляю вас, — сказала она с хорошо скрытой иронией, — Алиса будет счастлива. Она больше не боится ни вас, ни меня. И есть мужчина, которого она любит, с ним она и разделит это счастье.
— Мужчина, которого она любит! — прошептал побледневший Панигарола.
— Да, это граф де Марильяк, верный друг короля Наваррского. Достойный гугенот женится на Алисе сразу после окончания праздников в честь бракосочетания своего короля Генриха с Маргаритой Французской. Он увезет жену к себе, в Наварру, и, пока мир царит во Французском королевстве, ничто не омрачит счастья влюбленных.
Невозможно передать словами, что испытал в эту минуту Панигарола. С дьявольской хитростью Екатерина пробудила в его душе демонов ревности. Марильяк!.. О нем он совсем забыл. Он столько думал о страданиях Алисы, так тосковал о ней, что в его сердце родилась жалость… Более того, он уже готов был простить ее. Уже в мечтах ему представлялось, что настанет день и он приведет к ней маленького Жака Клемана. И тогда он скажет несчастной: «Вы дорого заплатили за свои преступления, обнимите же вашего сына!»
В этих мечтаниях Панигаролы, в его тщетных поисках успокоения не было места для графа Марильяка. Но слова Екатерины Медичи напомнили графу о счастливом сопернике. Страсть вновь вспыхнула в нем: он был готов простить свою несчастную любовницу, но не собирался осчастливить любящего ее мужчину. В эту минуту в душе Панигаролы ненависть к Марильяку была так же сильна, как и любовь к Алисе.
— Мужчина, которого она любит… — повторил монах.
— Вы испытываете жалость и к нему? — спросила Екатерина. — Клянусь вам, он бы вас не пожалел.
Внезапно монах понял, что готов убить Марильяка: Алиса не должна принадлежать никому, а раз так, Марильяк должен исчезнуть.
— Пусть женщина живет… пусть живет спокойно, если это возможно, — проговорил Панигарола, — но мужчина… нет… ему не жить!
— Помилуйте! — воскликнула королева. — А что же вы можете с ним сделать?
— Ничего! Но вы, Ваше Величество, вы можете все!
— Верно. Но мне-то что до этого? Пусть Марильяк женится на Алисе, пусть они влюблены друг в друга по уши, пусть уезжают в Наварру, меня это не касается.
