На протяжении двух дней Пух постоянно находился с Уильямом и Тиной. На растущих в овраге деревьях было полно зрелых плодов, поэтому Тина держалась возле лагеря, а Уильям и Пух не расставались с ней. Я с края оврага наблюдала за ними в бинокль, стараясь не подходить близко и не вмешиваться в их отношения. К вечеру второго дня Пух уселся на вершине высокого дерева и стал внимательно следить за тем, как Тина строит гнездо. Через несколько минут он спустился пониже, в густую листву, и я услышала треск ломаемых веток. Пух либо самостоятельно занялся сооружением гнезда, либо подновлял одно из старых гнезд Тины или Уильяма. С того места, где я сидела, мне не было видно Пуха, а подойти ближе я не решалась из боязни, что он заметит меня и захочет вернуться в лагерь. Уильям видел, как Тина и Пух сооружают в овраге гнездо, но, когда настало время ложиться спать, залез на помост и устроился на голых досках, поскольку ни листьев, ни веток там не было.
Пока мы ужинали, Уильям снова появился на кухне. Он уже ел раньше и, когда понял, что ему ничего больше не перепадет, подошел к оврагу, потом спустился в него и растворился в тенистой растительности. Вскоре раздались звуки, свидетельствующие о том, что и он начал строить гнездо. Это была победа! Впервые со времени нашего переезда все трое шимпанзе улеглись в гнездах за пределами лагеря.
Рано утром меня разбудил Уильям — он подошел и стал дергать за металлическую сетку, закрывавшую дверь хижины. Я встала и дала им с Пухом молока. Пух удивил меня: едва покончив с молоком, он опрометью бросился назад к Тине, хотя не был в лагере больше суток. Уильям не спешил, так как у Тины не было заметно набухания половой кожи. Он сел возле меня и смотрел, как я умываюсь. Потом стащил мою зубную щетку, когда я на секунду выпустила ее из рук, отбежал подальше и начал чистить зубы, в точности воспроизводя все мои движения. Высосав зубную пасту, он положил щетку на камень и направился в овраг к Пуху и Тине. Я взяла бинокль и пошла искать обезьян. В овраге их не было. Я спустилась к ручью, прошла вдоль него около полутора километров, но не обнаружила никого.
По-видимому, после двух дней, проведенных с Тиной, Пух обрел наконец ту уверенность, которой ему недоставало раньше, чтобы отправиться вслед за ней в далекие странствия. Я повернула назад, пересекла лагерь и прошла немного вверх по долине. Наконец я решила вернуться и подождать обезьян в лагере. Было около полудня.
Внезапно со стороны плато до меня донесся слабый крик испуганного шимпанзе. Я замерла, вслушиваясь всем своим существом в долетавшие издалека звуки. Сомнений не было — это кричал Пух. Я узнала бы его голос среди тысяч других. Я опрометью бросилась к плато, Джулиан — за мной. Вдали я увидела Уильяма, который, оставив позади себя спасительную сень леса, несся навстречу прямо по каменистому краю плато, где не было ни кустика, ни деревца. Потом он исчез в высокой траве и, когда мы с ним столкнулись, крепко обнял меня. Я поручила Уильяма заботам Джулиана и побежала дальше, к одинокому вишневому дереву, где раскачивалась на ветвях Тина. Я поискала глазами Пуха, его не было видно. Где он? Почему он кричал? Неподалеку, в глубине рощицы, расположенной выше по склону, раздался лай павианов.
Внутри у меня все оборвалось, сердце болезненно сжалось. Воображение услужливо нарисовало мрачную картину случившегося: Пух увидел павианов и погнался за ними, не заметив в пылу преследования, как выскочил на открытое пространство. Здесь его и подстерег лев, рев которого мы слышали предыдущей ночью.
Тина спрыгнула с дерева и побежала вверх по склону, потом остановилась, взглянула на меня и торопливо пустилась дальше. Я поняла, что должна идти за ней. Взобравшись наверх, Тина оказалась на краю огромной котловины, круто обрывавшейся вниз. Почти бегом спустившись с отвесного склона, Тина исчезла в высокой траве. Я изо всех сил старалась угнаться за ней, но быстро потеряла ее из виду. Уильям бежал за мной. Мы продирались сквозь траву, позабыв об осторожности. Нашли чьи-то тропы, места для водопоя, потом цепочку следов шимпанзе, но они были слишком большие — их могла оставить Тина, но не Пух. Я снова и снова звала Пуха. Грудь моя разрывалась от бега, горло саднило от крика, но все это не шло ни в какое сравнение с теми мучениями, которые мне доставляли мысли о Пухе. Я уже почти не сомневалась, что он мертв и я никогда больше его не увижу.
