Своим видом этот человек внушал уважение. Седые короткие волосы, выбивавшиеся из под шапки, длинная по современным меркам борода такая же седая. Глаза пронзительные. Под цвет зимнего серого неба. Только смотрят с добром. Густые брови. Глубокие морщинки в уголках глаз говорили о весёлом нраве моего собеседника.
— А ты чего тут забыл? — спросил он. — Городской по виду.
— Я тоже лес люблю, — ответил я и посмотрел вдаль, на противоположный берег. — И реку эту.
— Эх, молодец! — одобрили меня. — А то вам, городским, всё время некогда, всё вы спешите…
— Дед, — перебил я, усмехаясь. — Это не мы спешим, а жизнь. Мы только за ней поспевать пытаемся.
— Не дури себе голову. Вот она, жизнь. Глянь!
Он обвёл рукой лес, реку, небо.
— Куда она спешит? Вот! Это вы в городах, как в муравейниках, позапирались и копошитесь всё, суетитесь! Жизни иной не знаете!
Я хмыкнул:
— Ну а ты? Знаешь иную жизнь, кроме этой? — я повторил его жест, обводя зимние просторы.
— А нет другой, сынок! — улыбнулся дед, показывая ровные зубы. — Всё другое и не жизнь вовсе.
— А что ж тогда? Существование?
— Не-е-ет, — вздохнул он. — Много хуже. То смерть медленная, не иначе.
Он наклонился. Оказывается, у его ног был небольшой старый рюкзак. Из него дед достал термос. Тоже старенький, как бы ещё не «советский». Потом мне была протянута пластиковая чашка и большой бутерброд с маслом и сыром.
— На вот, всё равно, мне столько не съесть. А чаёк у меня хороший. На травах. Сам летом собирал. Угощайся!
Очевидно, второй кружки у путника не нашлось. Себе он чай налил прямо в крышку термоса. Потом достал ещё один бутерброд — для себя.
— И что может быть лучше, чем обед на воздушке? Ты ешь-ешь, а то в городе привыкли, небось, на бегу всё хватать, да пылью дышать. Тут-то воздушек хороший, с морозцем.
— Какой тут мороз? — я откусил от бутерброда. Натуральное масло не растекалось по хлебу в любую погоду, как то, что продаётся в супермаркетах, а откусывалось, даря свой неповторимый привкус. — От силы минус пять!
— А вон у тебя щёки заалели! — рассмеялся дед. — Кто ж их, как не мороз, щиплет?
Я отхлебнул горячего напитка. Чай, и вправду, был восхитительный. Коричневато-зелёного оттенка с насыщенным вкусом мяты. Но угадывались тут и другие травы. Я, конечно, не знаток, но землянику учуял.
— Ну? — спросил он. — Как?
— Горячий! — ответил я.
Меня снова одарили смехом:
— Смотри, не обожгись.
— Уже поздно, — констатировал я, вдыхая и пропуская по языку холодный воздух. — А чай вкусный!
Дед оказался очень разговорчивым. Он рассказывал о рыбалке, о ягодах, о травах. Всего мне было не запомнить. Мы ещё съели по бутерброду. Сам не замечая того, я начал его искренне слушать и спорить в тех местах, где он был не прав. Конечно же, меня называли «молодым» и «городским», но звучало это как-то не зло. Даже придраться не к чему.
— В городе, всё равно, смерть медленная, — продолжил он. — Вы там, как на динамите сидите. А фитилёк-то уже подожжённый!
— Динамит, — хмыкнул я, — это, как раз, очень быстро!
— Ну! Я ж тебе сравнение привожу. Вот вы, вроде как живёте, а не в полную силу. Дышите, а не в полную грудь! И потом бац! И всё.
— Что «всё»?
— То «всё», что «всё», — объяснил дед. — Травите вы там себя каждый час.
— С этим не спорю. Травим! — согласно кивнул я. — Только как быть иначе? Из городов все в деревни не пойдут, по хуторам и сёлам не расселятся.
— А не надо никуда идти. Только в городе надо не смерть пестовать, а жизнь. Вон, я слышал, ребятки какой-то школы решили в центре вашинского города аллею каштановую посадить. Это надо, это правильно. А вот один биз… бзи… предпри…ниматель, — в итоге выговорил дед, — ещё одну заправку строит. Это плохо. На кой городу их столько? Это всё деньги, сынок. Коли умом деньги правят, там разума уж нет. А где нет разума, там и жизни нет. Смерть одна!
— И как же узнать, где разум есть, где нет? — совершенно серьёзно осведомился я, когда дед начал собираться дальше.
— А всё просто, — улыбнулся он, снова демонстрируя потрясающие зубы. — Ум извращённые вещи может навыдумывать. А разум никогда их не поддержит, коли душа против.
Он встал, поправил рюкзак на спине. Протянул мне руку.
Я тоже встал, пожал тёплую не по возрасту сильную ладонь.
— Будешь жить по разуму, будешь
Я тоже пошёл. Только в противоположную сторону. И что мне дался этот дед с его жизнью, смертью, умом, разумом? Сказано, старый человек. В его возрасте на всё смотришь иначе. Тянет на философию. Но за чаёк ему искренняя благодарность. Вкусный.
Великий Хаос! Я же сюда не чай пришёл пить, а обдумать то, во что вляпался наш Круг и я вместе с ним. Дед со своей философией совсем с толку сбил! Смерть, жизнь…
