«…Посоветуйте мне что-нибудь! Не могу умереть. Так мне что-то тяжело на сердце. Все мне кажется, что на мне лежит какая-то большая вина и не отпускает мою душу от тела. Бывает, смотрю, как солнышко садится за горой, и все мне кажется, что там кто-то золотыми ключами запирает ворота предо мной. <…> Ведь мои волосы побелели, как снег, за две недели. Мучаюсь очень, а умереть не могу. Каждую ночь кто-то зовет меня за собой, однако что-то клещами держит меня на месте».
Старый, больной Микола Кучеранюк ожидал смерти.
Еще две недели назад он в последний раз вел четырехтабловый плот на Черемоше, отогнал его к Кутам и оттуда вернулся пешком домой. Всего ему хватало, однако был бледен, как труп. Весь вечер он молчал и сидел перед домом вон там высоко на шпиле горы, покуривая трубку на коротеньком чубуке и немо вглядываясь в раскинутую внизу деревню, в Черемош, шумной гадюкой вертевшийся внизу, и в могучую гору напротив, покрытую темным лесом. Но на следующее утро он проснулся, жалуясь на колотящуюся боль в боку, начал кашлять и трястись в лихорадке. Призвал своих троих сыновей, сказал им, что будет умирать, и велел им созвать старейших и уважаемых соседей, чтобы мог он в их присутствии сказать свою последнюю волю. Сыновья приняли эту новость довольно спокойно и вежливо, хотя очень любили отца. Только их женщины и дети подняли крик, но старик велел им молчать и быть спокойными.
— Тихо! — сказал он полусурово, полуласково. — Я умру, разве это удивительно? Нажился немало. Хотите, чтобы я жил вечно? Отправляйтесь и готовьте все, что нужно для похорон!
Одна невестка начала что-то говорить о враче. Старик рассердился не на шутку.
— Не плети глупостей! Шестьдесят лет прожил я без врача и при смерти обойдусь без него. И что может врач посоветовать на смерть? Или врачи и сами не умирают? Отправляйтесь каждый к своей работе и не печальтесь обе!
Никто не сопротивлялся. После обеда сошлись соседи, позвали и общественного писаря, который, по приказу старого Миколы, написал его завещание. Ему стало немного легче, он говорил с людьми и велел своему младшему сыну привезти на другой день батюшку, потому что хочет исповедаться и причаститься. Соседи похвалили это намерение и даже не пробовали так или иначе поколебать Миколыну уверенность, что ему скоро придется умирать.
На другой день ему стало хуже, горячка усилилась, тяжелый кашель почти душил его; он стал с виду черный, как земля, похудел ужасно, и когда приехал верхом батюшка, чтобы наделить его последним религиозным утешением, он действительно выглядел так, словно вот-вот скончается. Сыновья, покачивая головами, знай, шептали, что «дедьо», вероятно, не переживет эту ночь.
Но ночью ему стало легче. А на следующий день он выздоровел настолько, что после полудня мог встать и выйти немного на свежий воздух. Был прекрасный, ясный и тихий сентябрьский день. Солнце грело, но не пекло, воздух в горах был чист и ароматен, а звонкий шум Черемоша из долины доходил как сладкая мелодия, как бесконечное приветствие жизни. Старый гуцул уселся на старом обрубленном бревне и немо и спокойно всматривался в величественные виды. Высокие горные шпили, казалось, подмигивали ему; глубокие, тенистые долины обнажались темными тайнами. Черемош внизу со своими могучими излучинами, шумным шепотом и запененными волнами казался нерушимым, словно вылитым из зеленоватого стекла. По его берегам сновали тут и там словно красные, белые и черные муравьи — это были люди. С плоских дощатых крыш широко разбросанных хат клубился белый дымок. Но Микола смотрел на все это безучастно, словно не из этого мира. Не чувствовал уже тоски, не тянуло его вдаль; с тех пор как уверился, что скоро умрет, все вокруг сделалось ему чужим.
Но чем больше солнце клонилось над западным горизонтом, тем больше начало в его сердце шевелиться какое-то беспокойство. Напрягая все свои силы, опираясь на роскошный писаный топорец, он взошел на самый высокий шпиль горы, защищавший его дом от западных ветров, сел здесь на камне и полетел глазами в другом направлении, чем до сих пор. И здесь, пока хватало глаз, высокие горные шпили, леса, долины и обрывы. Но зрение Миколы следило с какой-то странной тревогой за бегом солнца. Он присматривался к каждому лёгкому облачку, выныривавшему откуда-то на закате и, воспламеняясь золотом и пурпуром, свободно плывущему за солнцем. Зорким оком мерил каждый клуб дыма, каждый туман пара, поднимавшийся из лесов и оврагов. А когда наконец солнце затонуло в кроваво-красных облаках, словно разгоряченный шар в воде, он вздохнул глубоко, задрожал, словно от морозного дуновения, с трудом поднялся с места и молча пошел домой.
