Делает глоток кофе, убирает чашку на скамейку. Становится ближе, позволяя букету быть моим щитом от его слишком очевидного вторжения за рамки личного пространства. Протягивает руку и убирает одну, самую непослушную прядь, мне за ухо. Когда смотрит вот так сверху — его темные густые ресницы кажутся почти бесконечными, а глаза — самого идеального синего цвета на свете.
Мое сердце снова подло предает и грохочет как будто навылет, так сильно и очевидно, что вибрация покачивает головки несчастных тюльпанов. Я знаю, что сейчас будет сложно и, возможно, до крови. Знаю — и поэтому хочу малодушно броситься к нему на шею, закрыть рот поцелуем и не дать сказать слова, которые наверняка размажут меня по этому столу, как масло по бутерброду.
Но я молчу и жду.
И он ждет — пока я едва заметно моргну, давая понять, что подготовилась держать удар. Хотя на самом деле ни хрена подобного, и мои пальцы холодеет совсем не от того, что я держу в их мокрые стебли тюльпанов.
— Крис, я хочу, чтобы сейчас ты послушала очень внимательно. — Его голос ровный и без намека на раздражение. — Послушала и услышала, потому что я больше не буду возвращаться к этому разговору.
Я киваю, цепляясь за букет как за спасательный круг.
— Мне хорошо с тобой, — продолжает Авдеев. — Мне нравится, что нам есть о чем поговорить и о чем посмеяться. И трахаться до такой степени, что ты просачиваешься мне под кожу как заноза.
Я нервно хмыкаю, но быстро осекаюсь. Он не шутит.
— Но, Крис… Я не влюбленный идиот. — Твердо и безапелляционно. — И мне казалось, что тогда за ужином я достаточно четко дал понять, какие у нас будут отношения.
— Более чем, — признаю, хотя вряд ли в моменте ему нужны мои комментарии.
— Я взрослый человек. У меня есть работа — ты прекрасно знаешь какая, я ничего от тебя не скрываю. У меня есть обязательства. Я не всегда на связи. Не всегда доступен. И это не потому, что мне плевать. Просто так устроена моя жизнь.
Его глаза смотрят прямо в меня, как будто он чувствует, что сейчас это для меня куда хуже слов — потому что синева беспощадно и безоговорочно плавит все мои защиты. Казалось, что я лепила их из стали и бетона, а оказалось — из восковых кирпичей.
Я сглатываю, надеясь, что Авдеев хотя бы этого за цветами не видит.
— Я могу дать тебе заботу. Заботу, верность и себя, Крис. Но если ты рассчитываешь на романтические сопли — их, очевидно, не будет.
— Он говорил языком фактов, — не могу сдержать едкую иронию — единственное оружие, которое меня до сих пор не предало. Все, что у меня осталось, против того, что наполняет мое сердце каждую секунду, пока я дышу с ним одним воздухом.
— Не надо строить иллюзий, Барби. — Он подается вперед, осторожно притрагивается лбом к моему лбу, как будто снова точно угадывает, как меня добить. — И у нас все будет хорошо. Я выбрал тебя — тогда. И сейчас тоже выбираю тебя. Трахать другую тёлку — значит, не уважать свой выбор, не уважать то, что у меня уже есть. Сейчас это ты, Барби. На… какое-то время, хорошо? Пока так.
Каждое его слово — как будто уверенное и не предполагающее разночтений — разносит мое несчастное сердце. Вонзается в него иглой как в воздушный шарик, и он просто чудом не лопается кровавыми ошметками.
У меня дрожат кончики пальцев.
У меня кровоточит от его правды — кристальной, но убийственно беспощадной.
— Поцелуй меня… — с трудом узнаю в этом тихом стоне свой собственный голос. — Поцелуй меня, Тай… пожалуйста.
Я скорее чувствую, чем осознаю, потому что на это уходят считанные секунды — его пальцы поверх моих, вырывающие букет, шелест опадающих вокруг тюльпанов, его пальцы, вздергивающие вверх мой подбородок.
Язык на моих губах.
Нажим, властно размыкающий мой рот.
Поцелуй, от которого меня замыкает до самого копчика — сразу всю, по каждому нерву, внутрь, в кровяные тельца, перепрошивая, перенастраивая на этого мужика…
Просто один ёбаный поцелуй, от которого мои руки сами взлетают вверх, зарываются в его охуенные волосы и тянут меня вперед — как будто для полного падения мне осталось только бесстыже размазаться по нему своей превращенной в ваниль и сахарную пудру плотью.
Я протестующе хнычу, когда он мягко заводит ладонь мне на затылок и легонько, но настойчиво оттягивает голову, пока наши губы не размыкаются с влажным звуком моей безоговорочной потери себя.
— Сосредоточься, Барби, — а у самого в глазах такие черти пляшут, что я готова прямо сейчас отдать им себя на растерзание.
— Я тебя неделю не видела, мудак… — шепчу нашпигованным болью голосом. — Меня сначала нужно выебать, а потом разговоры со мной разговаривать. Хреновый вы какой-то бизнесмен, Вадим Александрович.