Его голова моментально становится тяжелой, давит подушку, но рука на мне все еще контролирует, как будто бережет от ночных кошмаров.
И только сейчас, чувствуя его тепло, его силу и его присутствие, я наконец-то расслабляюсь.
Вся сомнения и тревоги, которыми я так безбожно накручивала себя весь вечер, отступают.
Он же здесь, мой Тай. Со мной.
Следующий день начинается почти так же, как и предыдущий. С той лишь разницей, что Вадим, прежде чем исчезнуть в своих бесконечных делах, успевает заскочить в спортзал отеля — я слышу, как он возвращается, пахнущий потом и чем-то неуловимо хищным, принимает душ и снова испаряется, оставив после себя лишь легкий аромат своего парфюма на подушке и привычную черную карту на тумбочке. Записку на этот раз он не оставляет. Видимо, решил, что «разоряй» действует по умолчанию, как безлимитный абонемент на мои капризы.
Но сегодня мне не хочется ни шопинга, ни примерочных, ни ярмарки тщеславия под названием Пятая авеню. Вчерашний марафон по бутикам вымотал не столько физически, сколько эмоционально. Сегодня Нью-Йорк встречает меня ослепительным, почти весенним солнцем, которое заливает улицы, отражается в стеклах небоскребов и заставляет щуриться. И я решаю просто… отдыхать и гулять.
Но сначала нахожу в себе силы спуститься в спортзал и полтора часа выколачиваю из себя всю лишнюю энергию, потому что несмотря на усталость после вчерашнего забега, ее все равно много и она возвращает мои мысли к Гельдману, к «а у него точно переговоры?», к тому, что теперь в офисе все точно будут знать, что у меня роман с Авдеевым, потому что из всей небольшой команды которая поехала с ним, только я не полетела вместе с остальными и абсолютно никак не участвую в процессе. Хотя, строго говоря, мне с моей должностью и обязанностями здесь точно делать вообще нечего.
Но, конечно, больше всего я думаю о Гельдмане.
И «сладким бонусом» — о том, каким образом к нему в руки попали те документы. То, что кто-то крысятничает — это факт, но кто? У меня отличная память, и мне даже напрягаться не нужно, чтобы вспомнить, кто именно было слито. Много «вкусного», даже если с пробелами. Достаточно, чтобы примерно понимать размах Авдеевского логистического проекта, а остальное, по задумке Гельдмана, в клювике принесу я. Но кто «крысятничает»?
В смысле — кроме меня.
Я чувствую себя сукой только потому, что не могу прямо сказать: Тай, тебя сливают. Потому что, если я все расскажу — он успеет перехватить инициативу, найти «крысу», переиграть и вытащить свою драгоценную сделку без существенных потерь. Но тогда мне придется сказать, откуда я все это узнала. И это будет конец.
От одной мысли об этом меня скручивает под струями прохладной воды в душе, и я прижимаюсь лбом к стенке, чтобы остудить мысли и заморозить картинки моей жизни без него. Господи, мне даже думать об этом больно. А отпустить…
Я выбираюсь из душа, наугад переодеваюсь в обновки и заставляю себя идти гулять.
Чтобы проветри голову и не думать — хотя бы какое-то время — о том, что обратный отсчет уже запущен, и что время, которое мне отмеряно рядом с ним, уже заканчивается. И чем его меньше — тем больше мне нужно.
Сегодня я гуляю без цели, без маршрута, без обязательств перед его всемогущим «пластиком». Телефон в кармане пальто, но я достаю его только для того, чтобы фотографировать. Не себя в очередном зеркале примерочной, а город. Для воспоминаний. Угловатые пожарные лестницы, обвивающие старые кирпичные дома в Гринвич-Виллидж. Яркие граффити на стенах где-то в Бруклине, куда меня заносит почти случайно. Маленькие, уютные кофейни с запотевшими окнами. Людей — очень-очень разных, спешащих, смеющихся, спорящих. Я ловлю блики солнца на Гудзоне, щурюсь, глядя на статую Свободы вдалеке — она всегда казалась мне просто гигантской, а сегодня почему-то смахивает на забытую ребенком игрушку.
Мне странно пусто. Как будто вчерашняя истерика с пакетами и дорогими шмотками была не со мной. Как будто я снова та Крис, которая когда-то приехала в этот город с одной маленькой сумкой и огромными планами, уже сломленная предательством, но еще не испачканная грязными планами. Пытаюсь поймать то ощущение свободы, потому что оно должно быть. Я ведь теперь с волшебным безлимитным доступом ко всем радостям жизни. Но оно ускользает, оставляя после себя лишь горьковатое послевкусие. Потому что теперь я другая. И город другой. Или это просто я смотрю на него другими глазами — глазами женщины, которая безоговорочно влюбилась в мужчину, которого должна ненавидеть.