Возвращаемся Вадим как и вчера — поздно, почти к полночи. Снова уставший, снова пахнущий работой и этим огромным, давящим городом. Мы почти не разговариваем, потому что я «встречаю» его в кровати, очень топорно делая вид, будто сплю. Просто не даю себе повод для разговоров, чтобы не сболтнуть что-то лишнее и совершенно неуместное. Чтобы не сказать, что скучаю без него и что он может закинуть в меня хоть половину содержимого бутиков этого города — это все равно не утолит мой голод… по нему. Но я знаю, что он старается. Так, как умеет. Дает хотя бы то, что может — защиту, комфорт, абсолютно другой уровень жизни. Поэтому я просто лежу и пытаюсь «спать», когда Вадим забирается в кровать, обнимает меня со спины, и прижимает к себе. И только рядом с ним я могу, наконец, провалиться в настоящий сон, как в спасительную темноту, где нет ни прошлого, ни будущего. Только его тепло.
Третий день начинается иначе. Вадим все так же встает раньше меня, но сегодня как будто никуда не торопится. Я просыпаюсь от запаха кофе — сначала бросаю взгляд на пустую соседнюю подушку, и только потом, после секундного разочарования, вдруг понимаю, что не одна в номере. Он стоит у окна, уже одетый — свежая рубашка, идеально отглаженные брюки, — и пьет свой черный кофе, глядя на город, который только-только начинает просыпаться.
— Семь утра — а ты еще дома, — немного сонно ворчу, ползая в кровати так, чтобы поймать очередной удобный ракурс в его сторону. — Уже выжал из этих проклятых скряг все их деньги?
— Типа того, — усмехается Авдеев.
Нашу маленькую утреннюю словесную дуэль перебивает обслуживание номеров. Для меня приносят гору каких-то невероятных блинчиков с ягодами и кленовым сиропом, и свежевыжатый сок. Для него — омлет и салат с тунцом. Все это на красивом сервировочном столике, но Вадим перекладывает мою порцию на маленький, для кровати, и ставит рядом со мной. Сам усаживается рядом, с тарелкой. Еду забрасывает в рот как в топку — явно уже куда-то опаздывает, но я ценю, что он нашел для меня хотя бы этих десять-пятнадцать минут.
— Тай, я вообще-то не шутила, когда говорила, что превращусь в свинку Пепу, — урчу, разжевывая невероятно воздушный блинчик. А потом украдкой — точнее, внаглую — тащу вилкой кусок его омлета. — Еще немного — и просто не влезу ни в одно из купленных платьев, имей ввиду.
— У меня сегодня последняя встреча около четырех, — говорит он, попустительски позволяя мне это маленькое воровство. — Думаю, к пяти буду свободен. Вылет в Калифорнию завтра рано утром, так что… у нас будет целый вечер.
Я замираю с блинчиком во рту.
Вадим смеется, тянется, нависает сверху и игриво откусывает торчащий из моего рта край. Его колючки царапают кожу на подбородке, и я непроизвольно вздыхаю от сладкого удовольствия.
Жмурюсь.
Целый вечер. Вдвоем. Эти слова звучат в моей голове как музыка.
— Эй, Барби, глаза на меня, — слышу его мягкий приказ и тут же подчиняюсь. — Есть какие-то особые пожелания? Можем сходить в какой-нибудь пафосный ресторан с видом на весь Манхэттен. Или…
— Нет, — слишком резко перебиваю я, удивляясь собственной наглости. Сердце колотится, как сумасшедшее, но я уже не могу остановиться. Идея, внезапно родившаяся в голове, кажется одновременно и гениальной, и совершенно безумной. — Сегодня веду
— Ты? — заинтересовано приподнимает бровь. Но терпеливо ждет, давая понять, что я в своем праве предлагать даже самые безумные варианты.
— Хочу показать тебе настоящий Нью-Йорк, Тай. Тот, который ты точно никогда не видел.
Внимательно слежу за его реакцией. Удивлен? Заинтригован? Смесь и того, и другого.
— Настоящий Нью-Йорк? — переспрашивает Вадим, и в его голосе слышится неприкрытое любопытство. — Звучит… интригующе, Барби. Уверена, что твой «настоящий Нью-Йорк» не испугает такого скучного типа, как я, привыкшего к пятизвездочным ресторанам и стерильным офисам?
— Уверена, — я улыбаюсь, чувствуя, как внутри разгорается азарт. — Сегодня ты забудешь про свои миллионы, сделки и «Бентли». И увидишь этот город моими глазами. Если, конечно, не боишься испачкать свои дорогущие туфли.
Он смотрит на меня долго, изучающе. Потом уголки его губ медленно ползут вверх в той самой Авдеевской усмешке, от которой у меня абсолютно всегда при любых обстоятельствах подкашиваются колени.
— Испачкать туфли с тобой, Крис? — Ворует у меня блинчик и чмокает в нос с какой-то такой особенной нежностью, что у меня перехватывает дыхание. — Чутье подсказывает, что это самое безобидное, что может со мной случиться в твоей компании. Очень этого хочешь?
— Изо всех своих кукольных сил, — вкладываю в интонацию всю убедительность.
— Ок.
Я секунду таращусь на него, почти не моргая.
— Ок? — переспрашиваю с недоверием. — В смысле — ок, ты не против, или ок — иди ты на хер со своими дурацкими дешевыми забегаловками?
— Так, погоди, — он отодвигается и делает вид, будто только что, в самый последний момент, заметил странный и непонятный пункт в договоре на миллионы. — Ты обещала испачкать мне обувь, Барби. Про насилие над моим желудком не было ни слова.