Дурацкий серый заяц, которого Вадим все-таки дотащил до отеля, кажется, единственное теплое существо в этой вселенной (не считая нас с Авдеевым). Его плюшевые уши щекочут мне плечо, когда Вадим придерживает меня за талию, почти внося в теплый, пахнущий дорогим парфюмом и какой-то неуловимой роскошью холл. Сердце колотится как сумасшедшее — не то от холода, не то от предвкушения. Скорее, от всего сразу. Потому что вечер получился… странным. Настоящим. И это пугает до усрачки.
Мы молча заходим в лифт. Я вжимаюсь в угол кабины, пытаясь унять дрожь, которая бьет уже не столько от февральского мороза, сколько от повисшего между нами напряжения. Вадим тоже не делает никаких резких движений, только откидывается на массивные бронзовые перила, медленно моргает, глядя куда-то в потолок.
Как будто просто устал.
Как будто ему абсолютно похер на то, что я сейчас готова взорваться от переполняющих меня эмоций.
— Крис… — его голос почему-то заставляет дернуться.
— Я знаю, что была на высоте, — зачем-то перебиваю, потому что боюсь услышать, что-то вроде «Все, Золушка, время вышло — теперь ты просто моя потешная игрушечка».
Понятия не имею, откуда эти мысли. Поведение Вадима никак не изменилось — он такой же, как и на прогулке.
— Ты даже не представляешь, как я тебя хочу сейчас, — его признание звучит куда-то в пространство, хриплое и низкое. Он все так же смотрит куда-то поверх моей головы, но я чувствую, как его близость обжигает даже через одежду.
Я перестаю дышать. Кажется, стены лифта начинают сдвигаться, сжимая нас в этом маленьком, замкнутом пространстве.
— Прямо здесь? — слова срываются с моих губ раньше, чем я успеваю подумать. Пытаюсь съязвить, разрядить обстановку, но голос предательски дрожит.
Он медленно поворачивает голову.
И я тону. Тону в его синеве, которая сейчас не ледяная, а темная, почти черная. Как чертов омут, где я готова добровольно утопиться.
В его взгляде нет ни тени усмешки.
Там тьма.
Глубокая, незнакомая.
— Прямо здесь, Крис, — выдыхает он, и от этого шепота я ощущаю «полный комплект» — и табуны мурашек, и долбаных бабочек. — Пытаюсь дотерпеть до номера.
Но вопреки своим намерениям, делает шаг ко мне.
Всего один. Но этого достаточно, чтобы между нами не осталось и сантиметра свободного пространства. Я инстинктивно отступаю. Только на полшага — дальше некуда. Спина уже прижата к холодной зеркальной стене, а он нависает надо мной, огромный, сильный, пахнущий морозом, кожей и собой, от чего у меня подкашиваются колени. Его руки ложатся мне на лицо, большие, чуть шершавые ладони обхватывают щеки.
— Вывезешь, Барби? — Наклоняется к моему лицу, сгибаясь немилосердно сильно.
Обычно я становлюсь на носочки, чтобы ему не пришлось так сильно тянуться, но сейчас мое тело просто замирает. Или просто хочется посмотреть, на какие неудобства он готов ради меня?
— Что, Тай? — пытаюсь не зацикливаться на его немного приоткрытых губах, но все равно пялюсь.
— Большого дурного мужика, — еле заметно дергает уголком губ.
— Собираетесь устроить мне финальный реванш за мои неосторожны сомнения в вашей мужской силе, Вадим Александрович? — Я хочу звучать игриво, не выдать свою зависимость ни интонацией, ни поведением. Но палюсь, кажется, только еще сильнее, потому что Авдеев растягивает губы в хищной улыбке.
Я уже знаю, что она означает.
И предательски сжимаю колени, чтобы удержать рвущееся наружу желание раздвинуть для него ноги прямо здесь.
— Типа того, коза, — прищелкивает языком.
Вдавливает мое тело в немилосердно твердую поверхность одним плавным движением.
И целует.
Так, что у меня в голове перегорают все предохранители. Это не тот нежный, почти целомудренный поцелуй, который я получила возле пиццерии как награду за то, что Его Грёбаному Величеству весело.
Это дурной шторм. Голодный, яростный, требовательный. Его губы сминают мои, язык вторгается в мой рот, властно, без спроса, исследуя, подчиняя, забирая остатки моего дыхания. Руки на моей талии — сильные, сжимающие почти до боли. Без шансов на мое сопротивление.
Но я сдаюсь без единой попытки вырваться.
Я тупо плавлюсь. Растекаюсь под ним, как воск. Он касается моих губ, языка, нёба так, будто бы уже знает каждую мою реакцию, каждый мой стон, каждое движение моего тела. Как я выгнусь, инстинктивно подаваясь ему навстречу, как сожму бедра, пытаясь удержать эту волну, которая уже готова накрыть меня с головой, как заскулю, не сдержавшись, когда его рука скользнет ниже, под мою толстовку, обжигая кожу своим прикосновением.
Двери лифта открываются с тихим шелестом, но мы этого почти не замечаем.
Вадим не отпускает. Только на секунду — чтобы позволить мне, дрожащей, почти невменяемой, сунуть ключ-карту в замочную скважину. Пальцы не слушаются, я никак не могу мазнуть по магнитному считывателю.
Сердце бешено колотится.
Авдеев тихо ругается от нетерпения, забирает у меня карту, одним движением открывает дверь, и я буквально вваливаюсь в темный номер, даже не пытаясь отдышаться.