Я:
Я:
Дэн:
Дэн:
Я:
Дэн:
Дэн:
Меня колет не вовремя проснувшаяся совесть.
Почему-то написанные слова звучат в голове его очень искренним голосом.
Заглядываю на страницу его бывшей — она у нее закрыта, но я же мастер сталкинга, я умею просачиваться везде, куда мне нужно просочиться. Просматриваю сторис. Уже даже почти начинаю верить… а потом на последних, где она снимает сына, играющего в приставку, замечаю знакомую спину и затылок. Истории «горячие» — еще часа не прошло.
Она всегда так по тупому его палит.
Развелись пять лет назад, а она до сих пор надеется вернуть в семью. И украдкой снимает вот такое дерьмо.
Я присылаю Дэну селфи с улицы на фоне небоскреба, где щурюсь против солнца. Приписываю: «Ну не дуйся, видишь, какое я солнышко — на меня нельзя ругаться!»
Он читает, пишет: «Я же реально соскучился, Тинка, веревки из меня вьешь».
Я:
Дэн:
Что и требовалось доказать.
Спи спокойно, совесть, это просто еще один мудак.
На двадцатое число назначено крупное обсуждение в рамках подготовки к очередной сделке с американцами. У меня в запасе десять дней, которые я трачу на подготовку к реализации своего плана.
Во-первых, делаю всю аналитическую сводку.
Буквально, абсолютно все, потому что у Лазаревой, после какого-то очередного примирения, случился еще более стремительный разрыв и если раньше она просто хотя бы ради вида иногда устраивала рабочий хаос в перерывах между нытьем, то теперь она воет без остановок. А я, якобы пытаясь загладить вину за то, что чуть было не подставила ее с той папкой, постоянно отпаиваю ее чаем и конфетками. Дошло до того, что она начала таскать меня в курилку (я не курю) и жаловаться на жизнь, как будто мы лучшие подруги. Я поддакивала, вовремя говорила «все мужики — козлы» и просто слушала.
И вот так к дню Х, я становлюсь чуть ли не ее личным Санчо Пансой.
Двадцатого на работу собираюсь крайне тщательно.
Наношу легкий макияж, слегка подчеркиваю ресницы — они у меня длинные и густые, но пара мазков тушью и немного подведенное нижнее веко, придают взгляду оттенок легкой драматичности. Волосы взбиваю, выдавливаю на ладони пару капель масла и «прочесываю», наслаждаюсь мгновенным блеском.
И, конечно, мой «боевой наряд» — темно серый костюм: короткая узкая юбка, приталенный пиджак, застегивающийся только на одну пуговицу. Блузка с высоким воротником, но она полупрозрачная, а под ней у меня кружевной телесный бюстгальтер. В зеркале выглядит так, что с первого раза не понять — есть под ней что-то или нет. Чулки цвета «голая, немножко подрумяненная на солнце кожа». В сумку бросаю классические черные «лодочки» на десятисантиметровых каблуках.
Завариваю в термос чай из какого-то аптечного травяного пакетика — Лазаревой я наплела, что у меня бабушкин успокаивающий сбор, и пою ее этой дрянью уже неделю. Добилась того, что из моих рук она берет уже вообще все.
Пританцовываю, пока вливаю в немного остывший чай лошадиную, но вполне безопасную дозу снотворного.
Завинчиваю крышку.
Сдуваю с нее пылинку и бегу на работу.
В офисе как всегда суета.
Лазарева уже в нашем секторе — рвет и мечет, создает нервяки, хотя у нас все готово.
На меня уже поглядывают как на спасительницу, когда наливаю ей свой «чудесный чай» и тащу в курилку, спустить пар. Выслушиваю очередную стенограмму ее переписок с недолюбовником, киваю, киваю, киваю…
Когда до собрания остается полчаса, Лазарева начинает клевать носом.
Я с ничего не понимающим лицом, помогаю ей сделать финальный пробег по всей аналитике. Она еле ворочает языком. Отвожу ее в маленькую зону отдыха — такая есть в каждом секторе — усаживаю на диван и говорю, что у нас в запасе еще есть время и ничего страшного не случится, если она на минуту прикроет глаза.