- Верно, - буркнул Маколи, сдаваясь, - может, и упрашивала. Даже допускаю, я был виноват. Но все равно из-за таких вещей семью не разбивают.
- Да ну? Это ты так считаешь.
Он так не считал. Он знал, что семьи разрушаются и по менее серьезным причинам. Но он должен был побороть свое чувство вины, защититься, скрыв его от Маргарет. От унижения у него ныло сердце. Так же остро оно ныло у него в ту ночь, когда он, узнав об ее измене, вдруг вспомнил, потрясенный, как не раз готов был признать, что такое и впрямь может случиться, и случается с некоторыми людьми, и ломает их жизнь, и при этом ему не приходило в голову, что и он человек, и он тут же забывал о своих рассуждениях и не помышлял, что это может случиться с ним. Он сел и свернул сигарету.
- Ты законченный эгоист, - сказала Маргарет. - На моем месте любая женщина поступила бы так. Какой ты муж, да ты мужем просто быть не можешь, вот в чем все дело.
Он согласился и с этим (мысленно): вести семейную жизнь пристало ему не больше, чем заниматься политикой или руководить музыкальной школой. Он совершил ошибку, но потом старался сделать все, что мог. Так-то вот.
- Когда она родилась… ты даже домой не изволил явиться. В клинику я уходила одна. Родила и вернулась одна. В пустой дом. Никто меня там не встретил.
Неужели ничего нельзя было придумать? Что значит - сделал все, что мог? Ошибся? Почему ошибся?
- Ты думаешь, родить ребенка пустяки? Раз-два, и готово, все равно что картошку начистить или вывесить на веревку белье. А ты знаешь, как чувствуешь себя, когда тебя разносит, словно шар? И тошнит, и больно, и места себе не находишь… и не один какой-то день, а месяцы. Долгие месяцы. Ты считаешь себя сильным. Да ты и десяти минут не выдержал бы.
Ошибся, потому что, если человек нашел себя, живет как ему нравится, он не допустит, чтоб ему мешали; и не станет он менять свою жизнь ради кого-нибудь или чего-нибудь; он не станет даже проверять, хватит ли у него на это силы воли; и упражнять силу воли не станет.
- Схватки… ты и не представляешь, как это больно. Такая мука, что криком кричишь, а всем плевать, будешь ты жить или подохнешь, а тело словно рвется на куски, и для чего все это? - Она говорил теперь тихо и глядела в сторону, ей, казалось, было все равно, слышит ли он ее. - Какая награда? Никакой. Только еще больше стало хлопот, возни, ответственности и работы, и в доме прибавился лишний едок. И хоть бы слово благодарности.
Маколи поднял голову.
- Но ты все-таки хочешь ее забрать? Что там стряслось с твоим красавцем Донни? Бросил он тебя, что ли?
У нее злобно свернули глаза.
- А ты, наверное, был бы рад?
- Только не рассказывай, что и он истосковался по ребенку. Что ему стоит завести своего?
- Он будет ей гораздо лучшим отцом, чем ты.
Маколи медленно подошел к ней, схватил за плечи и крепко стиснул. Его вдруг потянуло к ней, и он поспешно убрал руки.
- Нелегко тебе пришлось, - сказал он. - Вся извелась, наверно. Замучилась от мыслей, как там девочка, что ест, не мерзнет ли? Ты ведь не ожидала, что я окажусь заботливым отцом?
Маргарет недоверчиво на него покосилась, однако ей не удалось определить, чем вызвана его неожиданная миролюбивость.
- Как ты смеешь осуждать меня? - сказала она. - Ты никогда не интересовался ребенком. Ты и видел-то ее не чаще, чем меня.
- Ну, понятно, как же тебе было не волноваться.
- Даже когда ты проводил дома эти несчастные несколько дней, она тебе только действовала на нервы. Мешала спать. Ты все время бурчал, что она путается у тебя под ногами. Ты никогда с ней не играл. Был совершенно равнодушен к ней.
- Все правильно, - согласился Маколи. - Я, можно сказать, почти не замечал ее.
Небрежной походкой он направился к своему стулу, сел на него верхом, обхватил спинку руками и уперся в них подбородком. Он чуть зажмурился, как кот на солнышке.
- Вот что, Мардж, - сказал он. - Закрутила ты все очень ловко, но тебе меня не обдурить.
- О чем ты?
- Не нужна тебе девчонка, - отрезал Маколи. - Ты одного только хотела - мне насолить.
Она смутилась лишь на мгновенье.
- Какая нелепость! - презрительно фыркнула она. Но он видел, что угадал.
- Помнишь, ты однажды написала мне письмо? Там ты выложила все начистоту. Я не забыл из этого письма ни словечка.
Она покраснела, смешавшись, не зная, что ответить.
- Вот тогда ты писала чистую правду. Тебе страсть как хотелось, чтобы мне худо пришлось. А о дочке ты тревожилась не больше, чем об этой стенке.
- Врешь! - вспыхнула она.
- Когда миссис Каллагэн протрепалась тебе о нашей встрече, ты не поверила своим ушам. Подумать только, Пострел выглядит как кукла, Подумать только, я с ней нянчусь, ухаживаю, как заправская мамаша, да возможная ли это вещь! Ты взбеленилась. Все в тебе закипело. Ты себе места не находила от злости, и лишь одно могло успокоить тебя: ты решила выследить нас и украсть ребенка. Ей-богу, ты это сделала только мне назло.
Все так, все верно, словно черным по белому, было написано у нее на лице, и она ненавидела его, и ненавидела себя за то, что не может скрыть правду.
