— Я понимаю, что звучит разумно, но только потому, что ты не знаешь, сколько всего мы не переговорили. Мы просто не договоримся о любой из вещей, которые для меня что-нибудь значат. Ты знаешь, как это происходит между тобой и мною. Мы спорим, но у тебя есть чувство юмора, и мы подшучиваем друг над другом, и всё обходится. Но у Ирмы нет чувства юмора, по крайней мере, не там, где касается ее интеллектуального престижа. Она думает, что я считаю её абсолютно несведущей в политике и экономике, что соответствует действительности. И ей становится больно, а я ничего не могу с собой поделать. Это просто чертовски донимает, когда ты не в состоянии сказать, что думаешь, а другой парень может. Возьми дядю Джесса. Я могу спорить с ним, и он выдает мне столько, сколько получает, и это конец. Но Ирма, Господи, это как выпускать газету под цензурой. У меня накопился длинный список вопросов, которые я никогда не должен упоминать в ее присутствии. Я должен прикусывать язык с десяток раз в день. Я не могу сказать тебе, какое это облегчение было, когда я получил возможность идти куда угодно и встречать кого угодно, не чувствуя, что совершаю преступление.
Робби был тактичным человеком, и знал своего необычного сына в течение длительного времени. «Я думаю, что ты должен поехать, Ланни», — сказал он. — «Ведь ты не хочешь, чтобы Фрэнсис полностью забыла тебя».
— Конечно, нет. Я планирую увидеть Фрэнсис в скором времени, но я не вижу, что Ирма и я можем сказать больше, чем мы уже слишком много раз сказали.
Робби хотел знать о международном положении, ему это было и срочно, и важно необходимо. Ланни рассказал ему всё, что сумел узнать в Париже. Босые черные солдаты Негуса вели трудную борьбу за свою свободу. И некоторые из левых друзей Ланни лелеяли надежду, что в их дикой горной стране они могли нанести поражение захватчикам. Робби сказал: «Бедные негры, они не понимают, что произошло с момента сражения при Адуа. Поверь, сын, самолет изменил мир, и странам или народам, которые теряют господство в воздухе, остаётся только спасаться бегством».
Ланни слышал высказывания своего отца о публичных мероприятиях, и его оценки были далеки от положительных. «Ты должен что-то продать!» — с усмешкой ответил он, и отец согласился: «Ты прав на двести процентов».
Робби стал чувствовать себя еще более уверенно после того, как отобедал с
И вот снова: фашизм оплот против красных! Коммунистическая революция будет катастрофой, в то время как фашистская контрреволюция станет необходимостью! Робби сказал, что французские армейские генералы откажутся воевать с Италией. Они скорее свергнут политиков. Ланни слышал это раньше, и знал, что это обычная фашистская риторика. Кто бы мог сказать, что это правда?
Он не хотел спорить с отцом больше, чем с женой. Он поставил себе задачу задавать вопросы, получать информацию и передавать её своим друзьям социалистам. Так что теперь он узнал, что в то время как члены лиги в Женеве канителились со своей программой применения санкций по нефти, французский премьер и министр иностранных дел Великобритании выработали план, чтобы позволить Муссолини получить большую часть того, что он смог заграбастать. Эта перспектива беспокоила американского торговца смертью, и он заметил: «Надо приниматься за дело и подписать контракты до того, пока эта неразбериха не уляжется».
Они вышли на летное поле Вилакубле к югу от Парижа посмотреть испытания Бэдда-Эрлинг P7. Робби прибыл в причудливой штабной машине с ВИП-персонами, носящими золотые галуны, а Ланни привез свою мать и титулованную французскую леди, которой было заплачено пять тысяч франков (около двухсот долларов) за обед. Увлекательно и в то же время страшно было смотреть, как рукотворная птица выруливала и взмывала в небо быстрее, чем любое создание, когда-либо двигавшееся до этого момента по земле, по морю или в воздухе. Видеть, как самолёт исчезает из виду, а потом обрушивается вниз с ревом мотора, от которого закладывает уши и надо широко открывать рот, чтобы не повредить перепонки. У всех захватывает дыхание, считая, что всё кончено и человек внутри уже мёртв. Но вдруг самолёт в последнюю минуту выравнивается и проносится над полем, как ураган. Пилот испытатель не без помощи вылез из самолета с кровью, текущей из его рта и носа. Всё это выглядело довольно ужасно, но это была война. Американский военно-морской флот изобрел этот новый метод атаки, и говорили, что немцы и итальянцы взяли его себе на вооружение и собирались с ним выиграть войну. «Собирается ли Франция без него проиграть войну?» — спросил президент Бэдд-Эрлинг, обращаясь к офицерам ВВС Франции.
