Робби оставил Йоханнеса в Париже и отправился в Лондон, Бьюти последовала за ним, чтобы помочь ему своими связями, а Ланни повёз их вместе, это было как воссоединение семьи. Ланни хотел увидеть Рика и рассказать ему об Ирме, а также проконсультироваться с ним, что сможет сделать повзрослевший плейбой, чтобы помешать нацистам и фашистам получить контроль над Европой.
Он остался на выходные в поместье «Плёс», и это было как дома. Он провел здесь так много счастливых часов, и этот левый писатель оказал на его жизнь такое мудрое и здравое влияние. Рик только что закончил предвыборную агитацию. Его участие в ней означало путешествия по разным местам и выступления перед аудиторией, по большей части рабочей, в тёмных залах. Рик вкладывал всю душу в дело, стараясь заставить их осознать необходимость обезвредить фашистскую змею, прежде чем она вырастет до размеров, грозящих смертью человечеству. Труд его был не оплачен, и, как события показали, бесполезен. Из-за разногласий между оппозиционными силами, тори получили почти две трети мест при менее половины от общего числа голосов. Поэтому народные надежды по-прежнему не сбывались. Лицо Рика покрылось морщинами, и на его волосах появились следы преждевременной седины по бокам. Он воспринял результаты выборов как личную трагедию. А бедствия, которые еще не обрушились, его ясный ум уже ясно предвидел.
Они прогуливались в саду, и Ланни рассказал новости, которые он собрал в Париже, о тайных переговорах между Лавалем и британским министром иностранных дел, сэром Сэмюэлем Хором. Рик сказал, что его отец слышал слухи о сделке. Как предполагается, это является важнейшим государственным секретом. Теперь он узнал, какие именно провинции «бедных негров» собирались передать дуче, и как остальные будут управляться итальянскими «советниками». Рик сказал: «Вот ужасное предательство общественного мнения в истории этой страны!» После того, как он узнал, что Ланни был уверен в правдивости полученной информации, он добавил: «Не сделал бы ты мне одолжения и не позволил бы мне передать эти новости газетчикам?»
«Именно на это я и надеялся», — ответил американец. Плейбой немного подумал и сказал: «Я встретил нью-йоркского журналиста недавно, если история придёт оттуда, то до тебя никто и никогда не сможет докопаться. Давай съездим вместе в город утром, и сам всё увидишь».
Ланни рассказал о своих домашних проблемах. Советы, которые он получил, не порадовали бы его отца и мать. Рик никогда не любил этот брак и боялся, что он будет стоить ему друга. Он сказал, что состояние, например, такое как у Ирмы Барнс, представляет собой скопление социальных преступлений и является развращающей силой, которой очень немногие могут противодействовать, и уж, конечно, не дружелюбный и уступчивый любитель искусства. Он посоветовал: «Держись подальше от Ирмы, пока не заживёт рана, пусть она найдёт другого мужчину, или ты найдешь другую женщину, которая верит в то, во что веришь ты, и будет помогать тебе в том, что ты будешь делать». Ланни понял, что это был мудрый совет. Но что-то в нем вздрогнуло, когда его друг добавил: «Я не удивлюсь, если ей не подойдёт Седди Уикторп. Была бы замечательная пара с точки зрения их обоих».
Правила умных интеллектуалов требовали, чтобы Ланни воспринял это легко. «Моя мать пыталась мне намекнуть об этом год или два назад» — заметил он. — «Видел ли ты какие-либо признаки этого?»
«Они не позволят тебе видеть какие-либо признаки», — заявил Рик; — «но ты можешь довериться интуиции Бьюти в вопросах такого рода. У Седди чертовски трудное время, чтобы продержаться в условиях роста налогов, а состояние Барнсов будет манной небесной для него. Ирма могла бы модернизировать замок и стать самой грандиозной графиней в Королевстве. Тебе следовало бы убедить Огастеса Джона или Джеральда Брокхерста нарисовать ее портрет».
«Я думал о них обоих», — сказал Ланни с улыбкой. — «Но разве они доросли до этого?»
«Они дорастут при случае. А, что до ее возведения в дворянский титул, просто держись в стороне и оставь это экономическому детерминизму!»
Анти-нацистский заговорщик был не в праве даже намекнуть о своей соратнице в Париже. Все, что он сказал, было: «Я делаю кое-что для дела, о котором я обещал никому не говорить, но я хочу, чтобы ты знал, что я не просто бью баклуши».
«Браво! молодцом!.. дружище!» ответил англичанин. Он обнял Ланни, что не часто позволял себе.
