Краска сбежала с лица Бэдда, как свет из лампочки при отключении электричества. — «Боже мой, Ланни, как ты мог подумать об этом!»
— Я так думаю. Они говорят, что кто-то должен противостоять добровольцам Муссолини и Гитлера.
— Ланни, это самая страшная вещь, которую я когда-либо слышал в своей жизни. Эти молодые люди окончательно сошли с ума?
Так, опять начался спор, который не прекращался почти двадцать лет, и никогда ничем не заканчивался. Ланни рассказал всё, что он знал об Испании, а Робби рассказал, что он прочитал в газетах Херста, которые начали тотальную кампанию против так называемого Красного правительства Мадрида. В колонке Артура Брисбена, самого высокооплачиваемого газетного редактора в мире, Робби прочитал о «монахинях, брошенных в масло и заживо зажаренных», и он поверил. Какой смысл Ланни пытаться рассказать ему о храмах, превратившихся в арсеналы, и о духовенстве, превратившемся в помещиков и банкиров? Какой смысл пытаться объяснить президенту Бэдд-Эрлинга, что католическая церковь Испании была не совсем тем же самым, что Конгрегациональная церковь штата Коннектикут? Нет никакого смысла говорить все, что противоречило тому, во что Робби верил, и тому, о чём его бизнес-интересы говорили, что это должно быть правдой.
Фабрикант был сам в гуще той же гражданской войны. Те же самые силы сошлись дома, и он был Хуаном Марцем или Захаровым для Новой Англии. Война с Новым курсом разгоралась, как факел. Газеты Херста резко критиковали Рузвельта на тех же страницах и по тем же обвинениям, что и испанских лоялистов. Администрация Рузвельта была в союзе с коммунистами и вела кампанию по коммунистической программе. Артур Брисбен не обвинял, что приверженцы нового курса жарили на масле монахинь. Но это было тем, что красные намеревались сделать во всем мире, и что человек в Белом доме соглашался с ними.
Робби убедил себя, как он всегда делал, что компания его единомышленников должна поддержать выборы. Он вложил много денег в неё, а его просили все больше и больше, и он убеждал своих друзей в загородном клубе увеличить их взносы. И вот он должен был сидеть и слушать своего первенца, защищающего эту троицу разрушения: Новый курс Вашингтона, который повысил налоги на прибыль богатых до уровня конфискации,
Кульминацией этого спора было заявление, которое ввело в полное смятение социолога-любителя. Его отец не будет продавать самолеты Бэдд-Эрлинг испанскому правительству и не будет продавать их кому-либо, кто собирается передать их испанскому правительству. Даже если он был бы готов пойти против своей совести, он не имел права жертвовать интересами своих акционеров. Все правительства мира будут бойкотировать компанию, если на ее самолетах появятся красные опознавательные знаки!
«Но, Робби!» — воскликнул потрясённый до глубины души сын. — «Ты поставляешь самолеты Франко! Всё сводится к тому, что, когда ты продаешь их Герингу, тот отгружает полные трюмы вооружения через Португалию каждую неделю!»
— Он может отгружать Бэдд-Эрлинги, но я об этом ничего не знаю.
— А ты хоть пытался узнать? Ты ему поставил условия?
Ланни, упорствуя, ясно понял, что его отец признал нацистское правительство Германии в качестве законного правительства, имеющего право на приобретение оружия в Америке. Но он отказался признать правительство Испании, как правительство в любом смысле.
— Но, Робби, испанское правительство было выбрано на справедливых и свободных выборах, после долгой и открытой кампании, такой же, как у нас в Америке! Правительство Гитлера это идиотский фарс, появившееся после того, как все лидеры оппозиции были убиты или заключены в тюрьму, и когда был разрешен только один выбор, и голоса оппозиции были запрещены! Как ты, американец, можешь одобрять нацистских гангстеров и отказываться признать целый народ, выбивающийся из средневековой темноты?
— Нет смысла спорить, сын. У меня есть свои убеждения, и мои обязанности как гражданина и руководителя промышленности. Я должен действовать в соответствии с моим пониманием.
