— Деревенские сняли весь урожай, — говорит внук ей как-то утром, когда она наливает ему чаю. — А владельцы тех полей, где еще что-то растет, не хотят пользоваться нашей машиной.
Она знала, что этот момент наступит. Разве можно было от него уберечься?
— Я оставлю тебе все сигареты, — добавляет он.
— Но это ничейная земля, — пугается она. — Как здесь жить? Сюда даже почтальон не ходит.
— Тебе что, очень нужны новости?
— А где я буду брать ром?
Внук смеется.
— Тебе вроде бы понравился местный чанг. Ты прикончила всю бутылку, которую Апо мне подарил.
Она хихикает.
— Но как же ты? — спрашивает она, понемногу осознавая все значение его слов. — Я ведь тебя чуть ли не с ладони кормлю. А если тебя утром не разбудить, ты проспишь до полудня.
— Я повзрослею.
— Что скажет твой отец? И другие мои сыновья и дочери?
— Скажут всем, что ты умерла. Пооплакивают тебя месяц-другой. А потом будут жить дальше. Но если ты сейчас уедешь со мной, будешь ли ты сама жить дальше?
Газала молчит. Зимы здесь суровые — хуже, чем в Кашмире, хуже, чем в любом другом уголке Ладакха. Не поздно ли в восемьдесят четыре года привыкать к таким крайностям? Но тут она вспоминает, что сказал Апо, когда она встретилась с ним в саду.
Он думал, что умирает. Сердце его давало перебои в предчувствии конца. А потом он увидел ее, и причина жить вернулась.
* * *
Газала не знает, что ее разбудило. Комнату наполняет искусственная тишина. Муж не храпит, и она тянется проверить пульс. Жив,
В эти зимние ночи самая теплая комната в доме отдана новобрачным.
Дети Апо настояли на их браке: нельзя же подавать другим дурной пример! Давным-давно, когда он только пришел сюда, деревенские не хотели, чтобы он остался. “А теперь, когда я не вылезаю из постели, вы заставляете меня жениться!” — возмущался он. Убедить Газалу оказалось еще сложней. Жить с таким человеком трудно. Труднее, чем зимовать в пустыне.
В минуты сознания между фрагментами сна звуки возвращаются. Кто-то едва слышно зовет на помощь.
— Слышишь? — шепчет она в его хорошее ухо.
— Тебя? Да, слышу.
— Нет, не меня. Ягненок жалуется.
— Ягнята блеют. Собаки лают. Птицы щебечут. Я храплю, — говорит он. — Это закон природы.
— Что ягненок делает один на морозе? Может, потерялся?
— Газала, не давай ветру себя обманывать. Демоны притворяются невинными жертвами, чтобы выманивать женщин и утаскивать к себе.
— Я волнуюсь за этого малыша.
— А за меня? Я могу помереть к утру.
— Зачем ты все время говоришь о смерти? Обещал ведь, что не будешь.
Если бы на ее месте был один из внуков, Апо перевернулся бы на другой бок и захрапел снова.
— Подними меня, — говорит он вместо этого. — И дай мне мою палку.
— А если ты поскользнешься? Или простудишься? Снег идет уже три дня, — отвечает она.
— Сначала ты будишь меня своими глупостями. Потом говоришь, чтобы я спал дальше. И что старику делать? О смерти мне говорить нельзя. Тогда зачем ты запрещаешь мне жить?
Ночь снаружи — фантом, плод воображения снега. Стоя вдвоем на пороге, они забывают, ради чего они здесь. В облике снежинок на землю сыплются миллионы возможностей — наискосок, кружась.
Газала выходит из дома. Она бредет сквозь белую амнезию, не оставляя следов. Под светом звезд даже один шаг — тяжкое бремя. Она переносится в детство, когда выбегала на двор в снегопад и танцевала там, к вящему недовольству родителей. Ее пошатывает ветром.
Вдруг она замирает на месте. Это не только прошлое. Оно предшествует ее рождению. Это время, когда дух и ландшафт были едины. Когда тропические ливни мягко ложились наземь снегом, а пустыни принимали облик пыльных смерчей на лунной поверхности. Когда океаны спали в вулканических кратерах маленькими озерцами, убаюканные сказками ветра. Когда свобода не была гнетом, а любовь не ставилась под сомнение. Ибо они суть одно и то же.
Апо следит за ней из двери. Она кажется такой счастливой! Он осторожно ступает на свежий снег. Его трость оскальзывается на льду. Пока руки и ноги Апо рассекают воздух, он хранит молчание. Зимние созвездия над ним творят из старых узоров новые. Под ним нет ничего. Апо свободен и легок, точно перышко.
Чья-то рука бережно обнимает его за талию. Она поднимает его все выше и выше, затем опускает все ниже и ниже. Наконец он оказывается в безопасности на своем крыльце.
Апо обнаруживает, что сидит на пороге. Он не один. Ему составляет компанию призрак, нагой и сгорбленный. Пристроившись на вертикально стоящей трости, он жадно смотрит Апо в лицо. Он выглядит моложе Апо, и в нем есть что-то аристократическое. Он похож на радушного хозяина, потчующего ужином высокого гостя.
— Спасибо тебе, сынок, — говорит ему Апо. — Ты спас умирающего от смерти.
— Свой долг следует исполнять как в жизни, так и по ее окончании.
Апо кивает. Хотя он не может проникнуть в тайны этого человека, ему не хочется быть грубым.
— В первые месяцы после свадьбы моя жена тоже слышала по ночам, как блеет козленок, — говорит призрак.
