«Не ладил он (П. М. Третьяков. —
— Я покупал картину у Ш. Почему еще Сав.? Дайте-ка скипидару.
Я принес французский скипидар, и Третьяков смыл подпись Савицкого. Через несколько дней Сав. приезжает в галерею и смотрит, нет его подписи. Он ко мне: «Где подпись?» Я очень смутился и объяснил ему его историю.
Я думаю, что все недоброжелательство Третьякова против Сав. возникло из-за другой картины художника — «Встреча иконы».
О мотивах возможного недоброжелательства можно судить по факту, сообщаемому Е. Г. Левенфиш, автором монографии о К. А. Савицком: «Еще один раз, в 1893 году (о более раннем случае не сообщается. —
Отношения между художниками до конца дней оставались дружескими. Через несколько лет после смерти И. И. Шишкина К. А. Савицкий, который тогда жил в Пензе, устроил выставку картин и двухсот офортов II. II. Шишкина, хранившихся у него. Незадолго до смерти Иван Иванович подарил К. А. Савицкому картину «Лес-осинник». Дарил он редко и, как правило, людям дорогим и симпатичным ему.
Более всего он расположен к молодым, внимателен к ним, радеет за них. «Обращаюсь к Вам с просьбой — будете посылать мне деньги, возьмите из них 50 рублей и передайте ученику Училища живописи Василию Александровичу Журавлеву. Он, бедняга, просит. Он жил или теперь еще живет у Е. С. Сорокина — пожалуйста…» — писал он 5 апреля 1890 года Хруслову. В том же году обратился к секретарю Общества поощрения художеств Н. П. Собко с просьбой об увеличении стипендии ученику Академии художеств Фомину, «человеку достойному, положительному и честному». В письме к А. А. Киселеву от 6 декабря 1891 года просил узнать, нуждается ли ученик Училища живописи и ваяния Петр Первунин в деньгах, дабы помочь ему. Бывали случаи, когда люди непорядочные играли на его отзывчивости, и он, получая письма с просьбой о помощи, попадал на эту удочку. «Обманывали, шельмы», — признавался Иван Иванович.
Подарил он этюд и талантливому художнику В. Д. Поленову, который 24 февраля 1889 года, за день до открытия передвижной выставки, зашел вечером к Ивану Ивановичу. «…Очень много говорили и обо многом договорились.
…Шишкин мне даже подарил этюд, что он очень редко делает, — в такую я к нему взошел в милость», — писал В. Д. Поленов.
Говорили, вероятно, не об одной выставке, рассуждали, надо думать, и о делах академических. В то время, по свидетельству Комаровой, на «средах», происходивших в доме у И. И. Шишкина, только и говорилось, что об Академии. Многие радовались тому, что Исеев попался на взятках, и ратовали за закрытие Академии, другие выступали за ее реорганизацию. В числе последних был и Иван Иванович Шишкин. Не раз и не два вспоминал он Крамского, мысли его о необходимости создания школы.
— Армия противников увеличивается молодежью, — говаривал Иван Николаевич, — и молодежь эта враждебна даже нашим положениям в искусстве… Товарищество наше не увеличивается в силах и работниках, а Академия увеличивается и с каждым годом все больше и больше будет увеличиваться…
— Вот когда такой человек был бы нужен, — повторял Иван Иванович, — никто бы теперь не был так на месте, как Крамской. Поймите, — говорил он, обращаясь к товарищам, — академическое дело — позор для нас, русских художников, и каждый по мере сил должен стараться его исправить.
На него нападали Куинджи и Ярошенко.
— Вы связались с графом Толстым, Иван Иванович, выдумали помогать Академии, — говорили с осуждением они, — и того не понимаете, что для передвижников важнее всего, чтобы ей было как можно хуже.
Шишкин горячился и отвечал весьма сердито:
— Юноши, будущие художники, идут не к нам, а в Академию, надо подумать и о них. И пока товарищи будут держаться и работать, как они и прежде работали, никакая Академия им не страшна, так как задача их различны.
Споры были ожесточенными. Большинство шло за Куинджи и Ярошенко. Но шли больше по привычке, и это особенно вызывало раздражение у Шишкина.
Поостынув, более спокойно говорил он:
