На столе стоит открытая банка с кимчи и бутыль с красной водкой. Все сидят за столом, осторожно жуют и смотрят на Игнатову. Тихая, внимательная девочка.
— Это я в плане, чтоб не приходить с пустыми руками, — говорит Игнатова. — Вам что, не нравится?
— Мне нравится, — говорит Нина.
— Своеобразно, — говорит Степа.
— Это кимчи с вяленой рыбой, — говорит Игнатова. — Мама сама готовила. Алексею Степановичу это блюдо сразу понравилось. Когда он к нам впервые в Магадан приехал, мама его угостила, и ему сразу понравилось.
— В Магадан? — переспрашивает Степа. — Разве Леша нашел вас не на Камчатке?
— Нет. На Камчатке я работала в театре. А сама я магаданская. Мой дедуля после лагеря не вернулся в Москву, а остался жить в Магадане. Потому что...
— Погодите, — говорит Маша. — Вы скажите Степану Сергеевичу, кто ваш дедушка. Он же еще не знает.
— Мой дедуля — великий русский поэт Зискинд, — говорит Степе Игнатова. — Он, как освободился, сразу влюбился в бабусю, и они сразу поженились. А из Магадана ее не отпускали, потому что она была завотдела обкома. А когда Алексей Степанович приехал в Магадан его искать, дедуля уже недавно умер, и мы все жили на бабусину пенсию. Ну, мама ему все про дедулю рассказала, и потом Алексей Степанович все время звонил нам из Москвы и присылал деньги. А на Камчатку он уже потом приехал. Он сказал, что познакомит меня с вами, когда мы кончим фильм. И сегодня мы все досняли... А он погиб...
Умолкает.
— Я не знал, что Леша ездил в М-м-магадан, — говорит Степа.
— Ну да, ездил, — говорит Игнатова. — Он же дедулю искал. Потому что ваша жена, Дарья Михайловна, собиралась раньше вас за дедулю выйти замуж. Поэтому Алексей Степанович его и искал. Ведь если бы дедулю не посадили, она бы за вас, Степан Сергеевич, не вышла, и Алексей Степанович бы на свет не родился. И вас, Максим Степанович, тоже бы не было. Никого из вас бы тут сейчас не было. И меня бы не было. А его посадили — и теперь мы все есть.
Это правда. Мама стала женой папы потому, что Зискинд из ее жизни исчез. Вот об этом я все время думаю. Вся моя жизнь зависит от совершенно мне незнакомого Зискинда. Где кончается одно и начинается другое, понять совершенно невозможно. Один взгляд, одно слово — и вдруг вся жизнь получает совсем другое направление.
Очень ранним летним утром в тридцать втором году автомобиль с двумя чекистами едет по проселочной дороге.
Предутренний туман. На опушке леса красный флаг. Деревянные ружья в пирамиде. Палатки. Из палатки выскакивает и мчится за автомобилем собака. Писающий на дерево двенадцатилетний пионер-часовой поспешно поправляет трусы и отдает вслед машине салют.
Степе двадцать один год. Даше — двадцать два. В дверь внизу стучат. Они просыпаются одновременно.
— Вот и все, — прислушивается к стуку Степа. — За мной п-п-п-пришли.
На цыпочках, мимо Аниной кроватки, он подходит к балконной двери и осторожно выглядывает.
В тумане за лесом едва брезжит рассвет. Внизу, на крыльце, стоят люди в фуражках. Стучат в дверь.
— Да. Они, — шепчет Степа, метнувшись обратно к кровати. — И с ними Левко.
— Иди ко мне. — Даша ловит его за руку.
— Надо же открыть, — шепчет Степа.
— Подождут.
Степа ныряет обратно под одеяло. Даша обнимает его и прижимает к себе.
— Зато мы с Зискиндом н-н-наконец б-б-будем теперь на равных, — шепчет Степа.
— При чем тут Зискинд?
— Я все это время думаю, что я тебя у него украл и ты об этом помнишь. А теперь меня тоже посадят, и мы с ним будем на равных.
— Ты что, об этом все время думаешь?
— Да.
— Ну и дурак. — И Даша обвивает его руками и ногами, целует его. — Я его никогда не любила. Я любила только тебя.
В дверь продолжают стучать.
Анечка просыпается в своей кроватке, начинает плакать.
К стуку снизу присоединяется другой, тихий стук в дверь их комнаты.
Это испуганный Полонский стучит в дверь согнутым пальцем. Варя стоит за его спиной.
— Степа, Даша, проснитесь! — зовет Полонский.
— Успокойся, Миша. Они слышат, — говорит ему Варя.
— Тогда почему они лежат? Это же пришли за ним.
— Ты уверен, что за ним?
— Это из-за его рассказа.
— Из-за какого рассказа?
— Он отнес рукопись в «Правду».
— Ну и что?
— Героиню рассказа зовут Надежда, — шепчет Полонский. — Я же ему говорил.
— Говорил что?
— Что так зовут жену Сталина. Я предупредил его, что надо поменять имя. Тем более теперь, когда его «Тетю Полю» ругают во всех газетах за формализм. Наверху, конечно, решили, что это вызов.
Внизу уже колотят в дверь ногами.
— Они же сломают дверь, — говорит Полонский.
— Пусть ломают, — говорит Варя. — Куда теперь торопиться?
Даша вскрикивает и затихает. Степа тоже затихает, скатывается с Даши, лежит рядом, уткнувшись лицом в ее шею.
Чекисты перестали стучать. Переговариваются. В открытое окно слышны их голоса.
— Их и дома нет никого, — говорит незнакомый голос.
— Да здесь они, где им быть. Спят, — говорит Левко. — Можно через окно войти на веранду.
Колотят в дверь еще громче.
— Ладно. Пошли открывать, — шепчет Даша, — все равно войдут.
Она спрыгивает с кровати. Надевает трусы и майку.
— Подожди, — шепчет Степа.
— Что? — Даша наклоняется к нему.
