Другой бы сразу нашел способ увильнуть, но Макс не таков. Это как режиссер Макс с женщинами тиран и деспот, но в жизни он робкий и деликатный человек. Оттого он и влипает всегда в разные дурацкие ситуации.
В свете свечей Макс и Женя сидят друг против друга на табуретках. Огромная тень Жени загибается на потолок. В дырку разорванного гвоздем пиджака виден ее колоссальный лифчик.
— Я сегодня плохо выгляжу. Это от волнения, — говорит Женя.
— Я тоже очень волнуюсь, — улыбается Макс иностранной улыбкой.
Он подавлен ужасной переменой во внешности Жени, но виду не подает.
— Какая удача, что ты позвонил, — говорит огромная Женя. — Я все время о тебе думала. Но сама бы не решилась сделать первый шаг. Что ты так смотришь? Я сильно изменилась?
— Нет.
— Я тоже так считаю, — соглашается Женя. — Внешность — это ерунда. Главное — то, что тут, в душе.
И кладет руку на свою необъятную грудь.
— Да, безусловно, — говорит Макс.
Женя неотрывно смотрит ему в глаза. Во взгляде ее чувствуется энергия и воля.
— Даже не верится, — говорит она. — Мне тебя так не хватало. Ты даже не представляешь себе, что ты для меня значишь. Ты же для меня бог. — И нежно гладит его по руке.
— Ну зачем так, — теряясь, бормочет Макс. — Я не бог.
— Нет, ты бог. И ты мне позвонил.
Макс осторожно отнимает у нее свою руку, якобы чтобы налить в бокалы вино.
— Вот вино, — говорит Макс. — У меня еще виски есть. Я не знал, что ты пьешь.
— Я все пью, — смотрит ему в глаза Женя. — Давай сперва вино, а потом виски. Ну, за нас?
— За нас.
— За бога и простую смертную, — говорит Женя.
Чокается с Максом. Пьют. Макс отпивает чуть-чуть, а Женя одним глотком опустошает бокал и пододвигает Максу, чтоб он его опять наполнил.
— Теперь я расскажу тебе про себя, — говорит она. — Ведь ты про меня ничего не знаешь. Когда ты уехал в Англию, я поступила на юрфак и вышла замуж за Васюкова. Ты помнишь Васюкова?
— Нет.
— Ну как же, ты его видел сто раз, он же у нас бывал. Полковник Васюков. Подчиненный деда из Комитета. Но Васюков пять лет назад умер от инфаркта, а о покойниках плохо не говорят. Теперь я совершенно свободный человек с трехкомнатной квартирой на Фрунзенской набережной и коттеджем в Малаховке, который я сдаю. То есть я материально обеспечена. Ты имей это в виду. Это важно, чтоб ты меня правильно понял.
— Да. Конечно, — Макс изображает живейший интерес к ее рассказу.
— И у меня есть профессия, которую я люблю, — продолжает Женя. — Я следователь по особо важным делам.
— Да что ты?!
— И я приватизировала наше ведомственное ателье индпошива. Я в нем шью теперь сувенирные мундиры и знамена для туристов. У меня киоск на Арбате, — с гордостью продолжает Женя. — Ты понимаешь, что это значит?
— Нет.
— То, что у меня все схвачено. Но ты же меня знаешь, Макс. Я неуемная. Мне всегда мало. Поэтому я мечтала встретиться с тобой. У меня все есть, но мне нужен был ты. И тут ты позвонил.
— Извини, я виски принесу, — вскакивает с табуретки Макс.
— Подожди. Не уходи. Я сперва доскажу. Но ты не будешь смеяться?
— Нет.
— Учти — ведь ты у меня первый.
— Я это понимаю. — Макс перестает улыбаться.
В доме совсем тихо. Слышно, как в кухне журчит вода.
— В смысле, ты первый узнаешь, — говорит Женя. — Я еще никому не говорила. Макс, я начала писать.
— А?..
— Пьесы. Макс, я пишу пьесы для театра, — говорит Женя. — Я сама не знаю, что со мной происходит. Я же никогда не мыслила себя человеком искусства. Они всегда для меня были, как ты, — боги. А тут еле дожидаюсь конца работы, бегу домой, кидаюсь к столу и пишу, блин, пишу, пишу. И это длится уже два месяца, и это такой острый кайф. Как секс. Лучше. Секс богов. Одна пьеса у меня уже готова. Теперь ты понимаешь, зачем ты мне нужен?
— Нет, — тихо говорит мой несчастный брат.
— Я никому еще не давала ее читать. Может быть, я просто сошла с ума. Может быть, это полная чушь. Мне важно проверить на ком-то, кто понимает в пьесах. А ты известный режиссер. Вот я и хотела проверить на тебе.
— То есть ты хотела меня видеть, чтобы я прочитал твою пьесу? — доходит наконец до Макса.
— Нуда. Прочтешь?
— Ну конечно! — с огромным облегчением восклицает Макс. — Конечно!
— Я знаю, что ты сейчас думаешь, — отводит глаза Женя.
— Что?!
— Что я графоманка.
— Нет! Нет! — вопит Макс. — Я совсем не это думаю!
— Может быть, так и есть. Может быть, я графоманка. Но я писала от души. И я писала, предупреждаю тебя, Макс, чистую правду. Многое в моей пьесе тебя, наверное, будет шокировать. Тем более надо, чтоб ты первым прочитал.
— Женька, ну о чем ты говоришь. Конечно прочту!
— Наверное, я стала писать, потому что мне от тебя что-то передалось. Николкины и Левко — это как свет и тьма. И я всегда хотела быть светом, как ты.
— Ну, это какая-то ерунда! — смеется Макс. — Какой, к черту, Николкины — свет! И почему Левко — тьма?
— Потому что Левко — это народ, толпа. А Николкины — люди искусства, — объясняет Женя.
