Лысый ждал темноты, но повторял вчерашний вечер он другим человеком, в другом настроении, теперь надежда не обманывала его и страх не сковывал более члены. За пять часов с нашим узником произошла непостижимая метаморфоза, он разучился плакать, потерял счастливый женский дар снимать нервное напряжение. Он стал цельным, решительным и неумолимым. Он отсек все лишнее и поэтому ничего уже не боялся.
В двенадцатом часу, испытывая легкую дрожь (признак повышенного мышечного тонуса, а вовсе не возвращение позорной слабости), он вновь пересек порог холла-фойе (не заметив, конечно, пропажи двух рулонов дефицитного материала, не оценив всей меры безответственности своих манипуляций с дверью), поднялся на третий этаж и постучался в дверь с буквой "А". Когда ему открыли, он вошел, посмотрел другу в глаза и сказал:
- Я уезжаю.
- Никак в Москву?- с язвительностью, право, неуместной спросил его продукцией грузинских виноделов согретый Емеля (Лиса, кстати, отказалась разделить с ним дары полей и уже пятый час, с самого момента своего неожиданного возвращения, безмолвно изучала небесное спокойствие за окном).
- Да,- ответил Лысый с достоинством и тут же, былой робости, похоже, до конца не одолев, поспешно добавил:
- Я же говорил, меня пригласили на подготовительные курсы.
Сказал и окончательно смутился, но теперь вынужденный приступить к деликатному предмету, к объяснению побудительного мотива своего, грозящего всем новыми бедами и неприятностями прихода.
- Я... не знаю... ты должен понять... в общем, у меня пропали все деньги.
- Где? - вопросом выдал Емеля неприятное, возникшее в нем беспокойство.
- Здесь,- ответил Грачик и вновь опустил глаза. Оба умолкли. Лиса не шевелилась, и они, преодолевая сильный соблазн, не смотрели на нее. Впрочем, и на пустую кровать напротив тоже.
- У меня здесь не будет и десятки,- наконец сказал Мельников.- Но завтра можем пойти снять с книжки, у меня там рублей пятьдесят, пожалуй, есть.
- Ладно. - Лысый явно вознамерился прощаться. (Ах, Господи, ведь он не знает о задержке Шины, не подозревает о пассивности, свойственной активу физфака в отсутствие лидера, не ведает о подготовке (лучшие силы и мысли отнимающей) межфакультетского " бит-бала-капустника", коим через неделю должен ознаменоваться конец многотрудного семестра в холле-фоне общежития истфака, короче, не догадывается о том, в каком святом неведении пребывает Емеля.)
- Завтра в восемь встречаемся у почты. - предлагает на прощание Грачик.
- Куда ты? - изумляется невольно оказавшийся в роли дурачка Емеля.
Грачик, тронутый благородством друга, молчит, потом все же спрашивает:
- Тебе что, мало?
В ответ Мельников наливает в кружку остатки вина. Грачик выпивает, не говоря ни слова, разоблачается и с головой залезает под клетчатое одеяло, сим чрезвычайно насмешив хозяина своего и благодетеля.
В четыре часа утра Саня-весельчак разбудит Лысого словами:
- Мишка, Мишка, постой окончился, вставай.
БАРАБИНСК. СТОЯНКА ДЕСЯТЬ МИНУТ
Ну, как оправдать Лису? Какое объяснение найти, из чего извлечь чеховскую грусть? Может быть, из насмешки? Пока не поздно, всмотреться в кривую линию губ, исхитриться заглянуть в глаза неуправляемой нашей особе, пока руки ее, быстрые пальцы из бельевой веревки мастерят нехитрое приспособление. И тогда, может быть, в этот ночной, из желтого света и длинных теней состоящий миг нам хватит пессимизма просто промолчать?
Во всяком случае, она думала о Емеле. В самый последний момент, когда, словно внезапно решив помолиться, она подогнула колени... думала о нем... нет, не верила в его чутье, в его пробуждение и все же... такую возможность не исключала.
- Русская рулетка,- внятно сказала Лиса, аллитерацией приукрасив мерзость.- Привет.
А Мельников спал, и ему ничего не снилость, мозг его (любой физиолог с удовольствием засвидетельствует) получал полноценный отдых. Сновидения начались в половине четвертого, когда Емеля проснулся от ночной свежести, стал шарить рукой, ища одеяло, приподнялся и увидел пустоту. В утренней игре сиреневого и голубого не участвовала Лиса. Самое простое объяснение пришло сразу, но почему-то не успокоило. Емеля лежал, прикрыв глаза, и слушал тишину. Ни звука, ни шороха.
Минут десять он притворялся засыпающим, наконец, не справившись с беспокойством, встал, вышел в прихожую. Он увидел свет, правда, не узкую полоску у пола, а два луча - прямой угол (в дополнение к горизонтали появилась длинная вертикаль), но эта странность лишь зафиксировалась, нового удивления не породив. Всеобщее молчание продолжало казаться главным. Может быть, Емеля оглох? Нет, вот за стеной Лысый вздохнул, подвинулся, шевельнулся.
- Лиса,- тихо позвал Мельников,- Алиса.
И вдруг понял сиысл световой геометрии - дверь с детской, неизвестно кем прилепленной переводной картинкой "Мойдодыр" не заперта.
Что было затем, после смятения, сомнения и, чего уж скрывать, отчаяния? Было желание спасти невинного (как странно вспоминать былое обвинение в эгоизме),- пережив потрясение, Емеля подумал о друге:
- Мишка, Мишка, вставай...