Ах, Лысый, отупевший и осатаневший от прерывистости сна и безобразности всех без исключения пробуждений трех истекших суток, простим ему этот тяжелый взгляд и черноту зрачков.
- Который час?
- Не знаю, теперь уже все равно,- отвечал Мельник, подавая ему шапочку, пляжные уродливые очки, "парик, где парик... а, черт с ним... деньги... вот... это все, голуба, серебро себе оставил, не обессудь...".
Лысый стоял среди комнаты и все еще, как видно, не верил в реальность происходящего. (Ведь выставляют, как собаку.)
- Ну, все, иди.
- Куда?
- Ты же в Москву собирался.
Грачик проглотил слюну, но плакать, как мы знаем, он уже (увы) разучился.
- Я...
- Ты, ты...- не дал ему договорить Емеля, взял за руку и... нет, это была секунда, мгновение слабости, желание даже не оправдаться, просто показать, разделить эту тяжесть, показать эту картину, этот бред, сумасшествие, но... но Мельник справился с собой, удержался. Слова не нужны, дружба уходила безвозвратно.
- Иди,- сказал Емеля, нарочитый и грубый в своем одиночестве, и распахнул с готовностью дверь.- Извини,- добавил с гадким смешком,- что без посошка. Удобства теперь на дворе.
Несколько часов спустя, около полудня, когда под звяканье подстаканников проводник купейного вагона скорого поезда Южносибирск Москва Сережа Кулинич по прозвищу Винт с ленивой любезностью сообщил заглянувшему в его тесный служебный пенал пассажиру: "Барабинск, стоянка десять минут",- в этот самый момент, когда Мишка Грачик, наглотавшись горло раздирающего благовонного дыма, сидел, тяжелую, кайфа, правда, с первого раза не словившую голову положив на плечо Бочкаря, Abbey Road'a, в этот самый момент в трехстах километрах к востоку Саша Мельников впервые за утро остался один. Удалились любопытные, ушли представители общественности, попрощалась администрация, отбыла милиция.
И вот, оставшись в одиночестве, Емеля на тумбочке у своей кровати увидел то, чего не замечал все это время, комочек носового платка. Синенький маленький узелок, внутри которого оказалась бумажка и розовый кусочек стекла. Чешская хрустальная свинка с обломанным хвостиком. Он сохранит ее (и будет беречь долгие годы), но никому не станет показывать и потому никогда не узнает происхождения малютки. А это - единственный стеклянный предмет, уцелевший в квартире Светланы Юрьевны Андронович после учиненного ее дочерью погрома. Розовая чешская свинка, поросенок.
На приложенном к подарку обрывке клетчатой бумаги обломком карандаша небрежной Алисиной рукой было начертано одно-единственное слово через дефис: "Хрю-хрю".
* ИНТЕ-ИНТЕ-ИНТЕ-РЕС ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ *
ТЫ КТО?
Итак... (Увы, ежедневно протягивая руку к "фонтанке", автоматическому самопишущему перу, автор буквально на коленях умоляет себя не употреблять впредь сей отвратительный, набивший оскомину, опостылевший союз "итак", но, как видите, только зря унижается.)
Итак, со всей откровенностью следует признать, Новосибирск - не город мечты. Параша, а не город. Серый, грязный, а хваленый Академгородок так и вовсе гадюшник, клоака, собаководческий совхоз - это в лучшем случае. В каких расписных шорах мы до сих пор ходили, через какие наивные очки взирали на окружающий мир. Боже мой. Ну нет, довольно. Хватит.
В какой момент, в какой поистине сказочный миг мы искали счастье в медвежьем углу. В час, когда всем и каждому стало ясно, где сходятся параллели и меридианы, исполняются желания и происходят чудеса. О, Москва, как много в этом звуке.
Yeah, yeah, yeah, hally-gally
Затмение, нелепое самомнение. В это невозможно поверить, это невозможно понять, но в квартире на улице Николая Островского, в верхнем ящике под полированной румынской столешницей, под тремя миллиметрами органического стекла и черно-белым фото квартета, названного в честь дуэта Флойда Патерсона и Пинка Каунды, лежит, покоится синий казенный конверт, а в нем (свидетельством невероятной гордыни?) приглашение для преуспевшего ученика заочных подготовительных курсов физфака М.. не эН, а эМ... эМ-Гэ-У Михаила Грачика, пропуск на очный этап. Подумайте! Вообразите! Пренебрег, наплевал, вбил себе в голову черт знает что, письмам поверил (частным), обещаниям (устным). Непостижимо.
Впрочем... (с этим словом автор также ведет изнурительную, но бескомпромиссную борьбу). Ничего еще не потеряно, в смысле, конечно,- вполне еще можно ждать и даже надеяться. То есть не в деньгах счастье, не в желтом металле, и на девять рублей, оказывается, можно купить железнодорожный билет, абонировать место для лежания в жестком вагоне и лежать на нем до самого Омска.