Впрочем, без биологии все же не обошлось, и это не скверная игра слов, а рассказ о нищенской обстановке Колиной однокомнатной квартиры и двух примечательных предметах, ее украшавших и загромождавших,- о кресле-качалке и двух- (а может быть, и трех-) ведерном аквариуме. Аквариум стоял на паре табуреток, и жили в нем макропоты. В графе "прочее имущество" всего четыре пункта - диван, за ним чемодан с наклейкой "Балкантурист", напротив допотопный VEF без ручек, с порванными тягами настройки и магнитофонная приставка "Нота", лишенная верхней крышки еще в девственную пору первой смазки.
"Нота" тянула ленту, древний VEF работал усилителем, а юрких рыбок следовало созерцать в полной темноте, подсвечивая зеленые водоросли двадцатипятиваттной лампой. Кресло-качалка конкретного назначения не имело, считаясь всепогодным и универсальным.
Кстати, квартиру эту на углу Кирова и Николая Островского получил Коля в результате удачного обмена. За четырехкомнатную квартиру старой планировки на втором этаже в центре дали четырехкомнатную улучшенной с приличной кухней на пятом и однокомнатную хрущевку на третьем. Малометражку - в центре, а большую - на тогда казавшемся далеким Пионерском бульваре.
Обмену предшествовала женитьба Колиного отца Валерия Дмитриевича. То было четвертое бракосочетание профессора математики. Впервые он женился на третьем курсе и на четвертом развелся. Результатом несходства характеров явилась девочка. Второй раз - немедленно после защиты кандидатской. Семья вновь оказалась нежизнестойкой, но мальчик и девочка получиться успели. Третий заход грозил стать последним, счастье шло рука об руку с Валерием Дмитриевичем без малого двадцать четыре года, но на двадцать пятом мама Юры и Коли Бочкаревых, мечтательная преподавательница английской литературы прошлого века, слышавшая иной раз назойливые голоса и боявшаяся стенных встроенных шкафов, заболела пневмонией, двусторонним воспалением легких, простудилась в той самой больнице, которая так страшила Олега Свиридова.
Через два года Валерий Дмитриевич в очередной раз женился (теперь на юной ассистентке) и уехал заведовать кафедрой в Ивано-Франковск, бывший Станислав. Колин брат Юра, кстати уважаемый член общества, стоматолог-ортопед, последовал отцовскому примеру, то есть взял в жены девятнадцатилетнюю медсестру и разменял прекрасную профессорскую квартиру на улице Весенняя на две.
Ах, знал бы Юра, сколько хлопот принесет ему обособленная жизнь младшего, несовершеннолетнего да к тому же раскрепощения чувств ищущего брата. Ну, ладно, ему, Юре, еще догадаться, сообразить еще надо было, а Димка-то Смолер, Смур-зануда, он сразу все понял, "зачем она тебе?" спрашивал Бочкаря, "ты с ума спятил" - втолковывал, "брось ты ее" - совет давал, "выгони",- и что же? Сам был выставлен за дверь.
Очень некрасиво поступил Эбби Роуд, а ведь Смур прав оказался, проинтуичил. Сумасшествие-то подтвердилось, честное слово, шизофрения, ни больше ни меньше, семейная напасть. В конце апреля, немногим более года тому назад. И если стоит чему-то дивиться, то. наверно, трем месяцам - февралю, марту, кусочки же января и апреля посчитаем за один, - потребовавшимся для принятия единственно разумного решения - изолировать безумца. Впрочем, объяснить промедление нетрудно,- с февраля по март мама Зайки Екатерина Степановна, директор областной научно-технической библиотеки, находилась вне дома, сначала в столице решала сложные вопросы комплектования, затем в Ленинграде приняла участие в научно-практической конференции, а сразу же затем в Москве - в методическом совещании руководителей библиотек и бибколлекторов. В это же самое время Борис Тимофеевич, в ущерб даже любимой своей и незабвенной экономии энергетических ресурсов, искал объяснение почти стопроцентному попаданию автомобилей ГАЗ-24, предназначенных для передовиков и ударников области, в гаражи жителей среднеазиатских райцентров. В интересах правдоподобия пришлось пожертвовать не только молодым да ранним завхозом обкома, но и уступить изрядно трухнувшему прокурору достойнейшего и надежнейшего человека, директора областной конторы плодовощторга.
В начале апреля Борис Тимофеевич, в неприятном деле поставив точку, принял приглашение газеты австрийских братьев по идеологии "Фольксштиме" посетить в составе небольшой делегации страну вальсов и свежих булочек к утреннему кофе. Двадцать третьего апреля, сразу по возвращении, Борис Тимофеевич имел продолжительную беседу с супругой, на родной сибирской земле находившейся уже три недели. На следующий же день к Николаю Бочкареву, в девять часов вечера торопливо проходившему под не спиленными тогда еще тополями улицы Арочная с надкусанным батоном в руке, подошли три широкоплечих молодых человека и предложили доужинать в другом месте.